Николай влетел внутрь вихрем. Ни шинели, ни фуражки – он бежал через двор в одном мундире.

Он замер на пороге, увидев меня. Грудная клетка ходила ходуном. Лицо бледное, почти восковое, под глазами залегли такие темные тени, что казалось, их нарисовали углем. Он не спал все эти три дня. Я видел это ясно, как собственный чертеж.

Мы смотрели друг на друга. Секунда, две.

Он жадно вглядывался в мое лицо, осмотрел фигуру – цел ли? Не били ли? Все ли пальцы на месте?

– Живой… – выдохнул он. Одно слово, но в нем было столько облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.

Я попробовал улыбнуться, но губы слушались плохо.

– А куда я денусь, Ваше Высочество? Нам еще механику учить и учить.

Он сделал шаг вперед, словно хотел обнять, но сдержался. Не по этикету. Да и мастера смотрят. Но между нами, в этом прокуренном воздухе мастерской, повисла такая плотная тишина, что хоть ножом режь. Это была тишина сообщников. Людей, которые прошли по краю пропасти и удержались.

Мы оба понимали: всё изменилось. Игры в «инженера и ученика» закончились. Теперь это была война. Настоящая, взрослая война, где ставкой была не оценка по чистописанию, а жизнь. И мы в этой войне были в одном окопе.

Николай мотнул головой, отгоняя лишние эмоции, и знаком показал мастерам, чтобы оставили нас. Потап и Кузьма, деликатные, как дипломаты, тут же нашли повод исчезнуть на заднем дворе.

Когда дверь за ними закрылась, Николай рухнул на соседний табурет.

– Что Александр? – спросил я сразу, в лоб. Это был единственный вопрос, который сейчас имел значение.

Великий Князь потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть усталость.

– Молчит.

– Совсем?

– Я ходил к нему дважды, – голос Николая звучал глухо. – Первый раз – сразу, как тебя увели. Вломился в кабинет, орал, требовал объяснить… Он даже глаз от бумаг не поднял. Сказал только: «Не вмешивайся. Иди учи латынь». Ледяным тоном.

Я кивнул. Ожидаемо.

– А второй раз… – Николай поднял на меня глаза. – Второй раз было вчера вечером. Я просто пришел и сел в приемной. Ждал часа три. Аракчеев выходил, косился, но не гнал. Потом вышел Брат. Посмотрел на меня… долго так смотрел. Вздохнул. И просто покачал головой. Ни слова не сказал. Развернулся и ушел во внутренние покои.

– Это хороший знак, – сказал я уверенно, хотя внутри все еще скребли кошки. Процентов шестьдесят я бы дал за успех. Не больше.

– Хороший? – удивился Николай.

– Если бы он решил меня казнить или сослать, он бы тебе сообщил. Чтобы преподать урок. Мол, вот что бывает с твоими дружками‑проходимцами. А молчание… Молчание означает, что он думает. Он взвешивает. И пока весы не качнулись в сторону эшафота.

Николай судорожно вздохнул.

– Я думал, я с ума сойду, Макс. Я еще никогда… ни за кого так не боялся. Я думал, все из‑за меня. Что я подставил тебя этим штуцером, этой выходкой на полигоне…

Я отвернулся к верстаку. Начал перебирать напильники, раскладывая их по росту, просто чтобы занять руки и спрятать глаза.

В горле встал ком размером с добрую пулю Минье. Проглотить его было решительно невозможно. Четырнадцатилетний пацан, будущий «Жандарм Европы», Николай Палкин, сидел передо мной и признавался, что три дня умирал от страха за своего беспородного учителя.

Я не мог сейчас раскиснуть. Не имел права. Сентиментальность – это роскошь для мирного времени. А мы на войне.

– Бросьте, Ваше Высочество, – хрипло произнес я, глядя на инструмент, который расплывался перед глазами. – Риск был просчитан. Мы знали, на что шли. Главное – результат.

Я резко повернулся к нему.

– Штуцер у него?

– Да. И мишень. Лакей сказал, она стоит в углу кабинета.

– Отлично. Пусть стоит. Пусть мозолит ему глаза.

Я хлопнул ладонью по верстаку, вгоняя себя в рабочий режим.

– Давайте работать, Ваше Высочество. Сопли жевать некогда. У нас ещё два ствола не пристреляны. А Александр Павлович любит конкретику. Если он решит проверить остальные – они должны бить в ту же точку.

Николай посмотрел на меня, моргнул, и на его лице появилась слабая, но настоящая улыбка.

– В ту же точку, – повторил он твердо. – Давай работать.

Четверо суток свободы – это, оказывается, чертовски мало, чтобы выветрить из памяти запах каменного мешка, но вполне достаточно, чтобы снова начать ворчать на жизнь. Человек – скотина адаптируемая. Ещё вчера я был счастлив просто видеть небо без решетки, а сегодня уже с тоской смотрел на фронт работ, который вывалил на меня Карл Иванович.

Управляющий вошёл в мастерскую с видом полководца, планирующего генеральное сражение с энтропией.

– Герр Максим, – начал он, нервно теребя пуговицу на жилете. – У нас катастрофа. Библиотекарь, мсье Жильяр, грозится подать в отставку или повеситься на шнурке от портьер.

– Что случилось? – я отложил напильник, которым доводил боек на втором штуцере. – Крысы сожрали Вольтера?

– Хуже. Камин. Тот, что в малом читальном зале. Он не просто дымит, он извергает сажу, как живой кратер. Корешки редких изданий покрываются налётом! Мсье Жильяр в истерике, говорит, что это варварство убивает французских энциклопедистов.

Я хмыкнул. Работа грязная, пыльная и абсолютно не героическая. Никаких тебе государственных тайн, никаких прорывов в будущее. Просто чистка дымохода.

Но, черт возьми, после трёх дней в каземате, где моим единственным развлечением был подсчет трещин на потолке, даже перспектива выгребать золу казалась подарком. Ручной труд успокаивает. Он понятен. Есть сажа, есть скребок, есть результат. В политике такой ясности не дождёшься.

– Беру, – сказал я, поднимаясь. – Спасем энциклопедистов. Где там мои щетки?

Библиотека встретила меня тишиной и старой бумагой – смесь, которая в любой вселенной означает покой. Однако покой был нарушен сизой дымкой, висевшей под потолком. Камин, огромный мраморный монстр, действительно вел себя неприлично. Огонь в нем горел вяло, а дым вместо того, чтобы улетать в трубу, лениво вываливался в комнату, оседая на золоченых переплетах.

Мсье Жильяр, сухонький старичок в очках, похожих на велосипедные колеса, всплеснул руками при виде меня.

– О, спаситель! – воскликнул он с таким пафосом, будто я принес лекарство от чумы. – Умоляю, сделайте что‑нибудь! «История галльских войн» уже почернела!

– Спокойствие, маэстро, – сказал я. – Сейчас сделаем трепанацию вашему пациенту.

Я расстелил ветошь, чтобы не уделать паркет, на который, наверное, ушел годовой бюджет небольшой губернии. Разделся до рубахи, закатал рукава и полез в чрево камина.

Проблема оказалась банальной, как Windows Vista. Оголовок трубы зарос сажей, плюс какой‑то умник, видимо, еще при Павле, сложил «зуб» – выступ для отражения тепла – слишком круто. В итоге тяга была обратной при любом порыве ветра.

Я лежал на спине, наполовину засунувшись в топку. Сверху на меня сыпалась черная гадость. В руках у меня был скребок и жесткая щетка.

Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Звук успокаивал. Я вошел в тот медитативный ритм, когда мысли отключаются, уступая место чистой механике. Я выгребал нагар, материл криворуких печников прошлого века и чувствовал себя на своем месте.

Никакой Тайной канцелярии. Никаких допросов. Только я и физика горения.

Я так увлекся, что не сразу услышал звук.

Это были шаги. Но не торопливый стук каблуков лакея, не шарканье библиотекаря. Это была мягкая, почти неслышная поступь. Домашние туфли по дорогому паркету.

Кто‑то вошел в зал и остановился.

Я замер. Скребок застыл в воздухе. Инстинкт, выработанный за последние недели, завопил: «Опасность!». Но бежать было некуда – я был зажат в каменной глотке камина, как Иона во чреве кита.

Может это всё‑таки Жильяр вернулся проверить, не сжег ли я библиотеку?