Писанина отвлекала. Пока мозг был занят формулировками, страх сидел в дальнем углу и помалкивал. Теперь же, когда работа была сделана, он вернулся.

Следующие сутки слились в мутную серую полосу. Я не спал толком, проваливаясь в какое‑то липкое забытье, где мне снилась то шейная кость офицера, хрустящая под пальцами, то лицо Александра, который медленно рвет мой доклад на мелкие кусочки.

Я лежал на гнилой соломе, считая трещины на потолке. Раз трещина, похожая на молнию. Два трещина – профиль ведьмы. Три…

Мысли крутились вокруг Николая. Что он делает сейчас? Знает ли?

Наверняка знает. Во дворце слухи распространяются быстрее чумы. «Твоего немца взяли». Представляю его лицо.

Мечется ли он по своим покоям? Пытается ли прорваться к брату? «Александр, это ошибка!». Или, быть может, Ламздорф уже успел влить ему в уши: «Видите, Ваше Высочество? Я же говорил. Шпион. Убийца. Втерся в доверие».

Хуже всего было думать, что он молчит. Не от трусости, а от понимания. Он умен. Он уже усвоил этот жестокий урок: когда жернова системы начинают молоть, не суй руку, оторвет. Любое его заступничество сейчас может сделать только хуже. «Ах, он и Великого Князя в свои сети затянул?». И тогда Александра уже ничто не остановит.

Я надеялся, что он молчит. Я молился, чтобы он сидел тихо и чистил свой штуцер, делая вид, что ничего не происходит. Это было бы по‑взрослому. Цинично, но правильно.

Время текло, как гудрон. Я потерял счет часам. Еду приносили – какую‑то баланду в деревянной миске и кусок хлеба, которым можно было гвозди забивать. Я ел машинально, просто закидывая топливо в топку. Вкус не имел значения.

Мозг, лишенный внешних раздражителей, перешел в фоновый режим. Как сервер в режиме idle. Анализ улик. Просчет вариантов. Если выпустят – что дальше? Ламздорф теперь с меня глаз не спустит. Агенты тайной канцелярии будут ходить за мной тенями. Каждый шаг – под прицелом. Работать будет сложнее. Но интереснее.

Вдруг лязг железа разорвал тишину. Не так, как обычно, когда приносили еду. Громче.

Это было утро третьего дня. Или вечер второго? Я уже не знал.

Дверь распахнулась настежь. Никакого «на выход с вещами». Никакого конвоя из двух мордоворотов.

Все тот же караульный. Он стоял на пороге, держа руку на тяжелой ручке двери, и смотрел куда‑то сквозь меня.

– Вы свободны, герр Максим, – произнес он.

Четыре слова.

Я сидел на полу и не двигался. Они звучали так просто, так буднично, словно он сказал «обед подан». Но в них был финал симфонии. Аккорд, после которого либо занавес, либо бис.

Я медленно встал. Ноги затекли и слушались плохо. Подошел к выходу, ожидая подвоха. Ожидая, что сейчас из тени коридора шагнет офицер и скажет: «Шутка. В Сибирь».

Но коридор был пуст. Только факел чадил на стене, да сквозняк гонял по полу сухую пыль.

– Иди, – шепнул караульный, чуть посторонившись. – Приказано выпустить через черный ход. И чтоб духу твоего здесь не было.

– Постараюсь, – буркнул я тихо.

Я переступил порог камеры. Воздух коридора, затхлый и сырой, показался мне горным бризом.

Свободен.

Александр принял решение. Доклад сработал. Или моя исповедь. Или все вместе. Империи нужен штуцер, а не еще один повешенный в каземате.

Выход на свет божий оказался болезненным. После трех суток в каменном мешке, где единственным источником освещения был чадящий факел караульного да мои собственные галлюцинации, петербургское солнце ударило по глазам, как сварочная дуга.

Я зажмурился, прикрывая лицо ладонью. Слезы брызнули мгновенно. Солнце, редкий и капризный гость в феврале, решило именно сегодня устроить показательное выступление, отражаясь от мокрой брусчатки и грязных остатков снега.

Я стоял, привалившись плечом к шершавой стене хозяйственного корпуса, и просто дышал. Воздух пах не плесенью и крысиным пометом, а дымом печных труб и морозной свежестью. Самый вкусный запах на свете. Запах свободы.

Минута прошла. Зрение понемногу возвращалось, цветные пятна перестали плясать перед глазами. Я огляделся, ожидая увидеть хоть кого‑то. Конвой? Лакея с приказом немедленно явиться к коменданту? Карла Ивановича с пузырьком валерьянки и причитаниями?

Никого.

Пустой хозяйственный двор. Дрова, сложенные в поленницу. Телеги. Ветер гоняет по земле снежинки.

Тишина была такой плотной, что казалась неестественной. Меня выпустили тихо, через черный ход, словно нашкодившего кота, которого хозяин в сердцах вышвырнул на улицу, но пожалел топить. Никаких фанфар, никаких объяснений. Дверь просто закрылась за спиной, лязгнул засов, и всё. Иди, Макс, живи. Если сможешь.

Это молчание системы пугало сильнее, чем крик. Когда на тебя орут – ты существуешь. Когда тебя игнорируют после допросов с пристрастием – ты становишься призраком. Меня вычеркнули из списков арестантов, но еще не вписали обратно в списки живых.

Я отлепился от стены и пошел через двор. Ноги слушались плохо, мышцы затекли от лежания на камнях, и походка выходила шаткой и пьяной.

Дворовые люди, занятые своими делами, при моем появлении замирали. Прачка с корзиной белья вдруг резко свернула за угол. Конюх, чистивший скребницей бок лошади, уставился на меня, забыв закрыть рот.

Никто не подошел. Никто не поздоровался. Но я чувствовал их взгляды спиной, лопатками. Они жгли. Шепотки полетели по двору, как сухие листья: «Вон он… Немца выпустили… Живой… А сказывали, в крепость увезли…»

Слухи в Зимнем дворце распространяются быстрее переписки в Telegram. Все уже знали, что «герра фон Шталя» взяли «зеленые мундиры». И теперь все замерли в ожидании: что дальше? Чумной я или святой? Можно ли со мной говорить, или лучше сразу перекреститься и плюнуть через левое плечо?

Я шел к флигелю, стараясь держать спину прямо. Не сутулиться. Не хромать. Я – инженер, черт возьми, а не беглый каторжник.

Дверь мастерской была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом, запахом металла и стружки. Родные ароматы.

Я толкнул створку и шагнул внутрь.

Кузьма сидел у печи, ворошил угли кочергой. Услышав шаги, он обернулся. Кочерга звякнула об пол.

Он медленно поднялся. Его лицо вытянулось. Он смотрел на меня так, словно я вернулся с того света, причем без обратного билета. В глазах читался суеверный ужас пополам с облегчением.

Ни слова не говоря, он метнулся к столу, схватил большую глиняную кружку и плеснул туда густого, черного чая из закопченного чайника.

– Герр Максим… – только и выдавил он, протягивая мне кружку обеими руками. – Вот. Горяченький.

Я взял чай. Пальцы еще подрагивали, и горячая керамика обожгла кожу, но это была приятная боль.

– Спасибо, Кузьма, – мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

– Мы уж думали… – он махнул рукой куда‑то в сторону Петропавловской крепости, не решаясь закончить фразу.

Потап стоял у дальнего верстака. Он не суетился, не бежал с чаем. Огромный тульский мастер просто скрестил руки на груди и смотрел на меня внимательным взглядом.

В этом взгляде было что‑то новое. Раньше там было уважение к моему умению держать напильник. Теперь там было уважение к человеку, который побывал в пасти у волка и выбрался обратно с целой шкурой. Он знал, что такое эти подвалы. В Туле мастеровых тоже не пряниками кормили за провинности.

Он медленно, весомо кивнул мне.

Я кивнул в ответ. Мы поняли друг друга без слов. Работаем дальше.

Я сел на табурет. Тело ныло, требуя мягкой перины и горячей ванны, но я знал, что если сейчас расслаблюсь, то просто свалюсь. А сваливаться было нельзя. Да и ванны у меня не было, честно говоря.

Час прошел в каком‑то тумане. Я бродил по мастерской, трогал инструменты, гладил холодные стволы винтовок, проверяя, не трогали ли их. Все было на местах. Мой маленький мир уцелел, пока его создатель сидел в аду.

Потом дверь распахнулась с грохотом.