Император шагнул внутрь. Дверь за ним мягко прикрыли снаружи, оставив нас наедине.

Он огляделся. На его лице промелькнула брезгливая гримаса – ноздри чуть дрогнули, втягивая спертый воздух подземелья. Взгляд скользнул по мокрым стенам, по гнилой соломе и остановился на мне.

Я вскочил. Отряхнул колени, выпрямился, стараясь придать своему мятому, грязному виду хоть какое‑то подобие достоинства.

Александр медленно стягивал перчатки. Палец за пальцем. Это движение завораживало. Так хирург готовится к сложной операции или дуэлянт проверяет, не дрогнет ли рука перед выстрелом.

Он молчал. Смотрел на меня своими светлыми, ледяными глазами, и от этого взгляда мне стало холоднее, чем от сырости в камере.

– От твоего ответа, – произнес он наконец, – зависит твое будущее, Максим. Будет оно вообще или нет.

Голос звучал ровно. В нем не было угрозы, не было гнева. Только спокойная констатация факта, как прогноз погоды: завтра ожидается дождь, а у тебя – эшафот. И от этого спокойствия мороз по коже драл сильнее, чем от крика любого фельдфебеля.

Я понял: игры кончились.

Допросы ведут чиновники. Император спускается в подвал лично только в одном случае – когда дело касается его шкуры. Его жизни. Его безопасности.

Значит, Тайная канцелярия раскопала не просто труп. Они нашли нить. Они связали обгорелый план дворца, мое исчезновение и найденные тела в единый узел. И этот узел теперь лежал на столе у Александра с пометкой «покушение на Царя».

Дышать стало трудно. Воздух в камере сгустился.

Александр ждал. Он не торопил меня, не задавал наводящих вопросов. Он просто стоял и смотрел, позволяя тишине давить мне на плечи бетонной плитой.

Я сделал глубокий вдох. Медленный и тягучий, загоняя кислород в самые дальние уголки легких. Как перед прыжком в прорубь. Врать сейчас – самоубийство. Сказать всю правду – про попаданчество, про 2026 год – значит отправиться в сумасшедший дом.

Оставался третий путь. Правда, но дозированная. Отфильтрованная. Правда, которая спасет мне жизнь, если я сумею ее правильно подать.

– Ваше Величество, – начал я, и голос мой хрипнул. Пришлось кашлянуть. – Меня спутали.

Александр чуть склонил голову набок. Едва заметно. Продолжай.

– Тот человек у ворот. В ту ночь. Он позвал меня через караульного, как «мужика с псарни». Я не знал, кто он. Не знал, чего он хочет. Но во время разговора – почуял неладное. Против Вас. И я пошел за ним.

Я говорил, глядя ему прямо в переносицу. Не отводил взгляд. Сейчас я был сапером, который перерезает провода на бомбе. Одно неверное слово – и взрыв.

– Он привел меня в подвал. Там был другой… их главный. Офицер. Бывший, судя по выправке.

Александр не шелохнулся. Лицо его оставалось маской, но в глазах появился неподдельный интерес.

– Они приняли меня за своего. За «спящего» агента, которого внедрили во дворец. И этот офицер… он потребовал отчета. Не о дровах. Не о винтовках. Он хотел знать ваш график, Ваше Величество.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

– Посты охраны. Время выездов. Где расположены ваши личные покои. Кто дежурит у дверей.

Тишина в камере стала звенящей.

– Я мгновенно понял, что это заговор против вас, – я понизил голос. – Не просто болтовня недовольных в салоне. Это была подготовка к удару. Прямому и быстрому. У меня не было времени бежать за караулом. Если бы я вышел из того подвала, они бы почуяли неладное. Исчезли бы, сменили нору. И продолжили бы свою подготовку.

Александр медленно кивнул. Его пальцы перестали теребить перчатку. Он все понял. Он был умным человеком и понимал логику.

– Поэтому ты решил вопрос на месте, – произнес он.

Это был не вопрос. Утверждение.

– Да, – выдохнул я.

Слово упало с губ тяжелым камнем.

– Я совершил убийство.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями. Руки инженера, ставшие руками убийцы.

– Я сломал ему шею. Я не горжусь этим, Ваше Величество. Я не прошу за это медаль и не жду прощения грехов. Но я сделал это ради вас. Ради Империи. И ради вашего брата, Николая Павловича. Потому что эти люди… они бы использовали его. Или убили бы следом, чтобы посеять хаос.

Я замолчал. Сказано было все. Карты на столе. Теперь либо он поверит, либо позовет стражу.

Александр молчал. Он начал тихонько барабанить пальцами по колену. Тук‑тук‑тук. Ритм звучал в унисон с далёкой капелью.

Он взвешивал. Взвешивал мою жизнь на весах государственной пользы.

Убийца? Да. Но убил заговорщика. Лжец? Да, скрывал факт преступления. Но скрывал, чтобы не попасть под жернова тупого следствия, которое сначала вешает, а потом разбирается.

Полезен ли я? Безусловно. Штуцер, который лежит у него в кабинете, тому доказательство.

Опасен ли я? Вот главный вопрос. Человек, способный голыми руками убить офицера и сжечь дом, чтобы замести следы… Такой человек – это оружие. А оружие нужно либо держать в руках, либо ломать, пока оно не выстрелило в хозяина.

– А почему не доложил сразу? – спросил он вдруг.

Вопрос был тихим, почти интимным. И от этой ласковости у меня внутри все сжалось в ледяной комок. Это был самый опасный вопрос, ловушка. Попытка поймать на неискренности.

Я сглотнул. Врать сейчас нельзя.

– Страх, государь, – сказал я честно. – Банальный животный страх. Кто бы мне поверил? Тайная канцелярия? Они бы вздернули меня на дыбу раньше, чем я успел открыть рот. Я боялся, что меня устранят как удобного козла отпущения, и я не успею закончить то, что начал с Николаем. Штуцер… он был тогда еще не готов.

– Ваше Величество, даже не признавшись, я сейчас сижу в темнице, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – А теперь представьте на секунду другую картину. Представьте, что было бы, если бы генерал Ламздорф – или кто‑то из его доброжелателей – узнал, что «мутный немец», отирающийся возле вашего брата, замешан в темной истории с трупами и пожарами на Охте.

Александр чуть сузил глаза. Он слушал внимательно, не перебивая. Это был хороший знак. Когда император молчит, у тебя есть шанс выжить.

– В лучшем случае я бы уже трясся в кибитке по Владимирскому тракту, звеня кандалами на пути в Сибирь, – продолжил я, понизив голос. – В худшем – мое тело выловили бы из Невы где‑нибудь у Кронштадта с камнем на шее. И поверьте, ваша Тайная канцелярия даже пальцем бы не пошевелила, чтобы найти концы. Наоборот, все бы вздохнули с облегчением: проблема решилась сама собой, нет человека – нет головной боли.

На лице Александра промелькнуло что‑то странное. Тень улыбки? Нет, скорее узнавание. Он услышал знакомую логику. Циничную, жестокую логику государственной машины, которой он управлял и от которой сам порой зависел. Ему понравилась моя наглость. Понравилось, что я не лепечу о милосердии, а говорю как есть.

– Я не мог рисковать, – твердо сказал я. – Не собой. Черт с ней, с моей шкурой, она не так дорого стоит. Я не мог рисковать проектом. Штуцер, который вы видели на полигоне, стоит больше, чем моя жизнь. Он может спасти тысячи русских солдат, переломить ход будущих войн. А моя жизнь… она может спасти только одну. Мою собственную.

Я замолчал, давая словам повиснуть в воздухе подземелья.

Александр медленно сделал пару шагов к стене, провел рукой по влажной кладке, словно проверяя ее прочность. Потом резко развернулся ко мне.

Свет факела выхватил его лицо – спокойное, непроницаемое, но в глубине ледяных глаз горел холодный огонек интереса.

– Ты убил человека голыми руками, – произнес он.

Это не звучало как обвинение. В его тоне не было ни капли морализаторства или судейского гнева. Просто констатация факта. Так говорят о погоде или о том, что мост выдержит проход артиллерии.

– Это не умение инженера, Максим. И не навык прусского механика. Откуда оно у тебя?

Вопрос‑капкан. Он снова проверял мою легенду на прочность. Обычный чертежник не ломает шейные позвонки военным. Обычный бюргер при виде ножа зовет полицию, а не устраивает пожар.