Второй – военный. Офицер с жестким, рубленым лицом и взглядом человека, который точно видел, как кишки наматывают на штык, и при этом даже не морщился.

Меня поставили перед столом. Стула не предложили. Руки за спиной уже ныли, затекшие от веревки, но я держал спину прямо. Герр фон Шталь не должен выглядеть как побитая собака.

– Итак, – начал чиновник, шурша бумагами. Голос у него был тихий и неприятный. – Максим фон Шталь. Механик. Без подданства. Без документов…

Он поднял на меня глаза.

– Где вы были в ночь с третьего на четвертое число сего месяца?

Вопрос прозвучал буднично, как «почем нынче овес». Но я знал, что это капкан. Та самая ночь. Ночь пожара.

– Спал, – ответил я хрипло. – У себя во флигеле.

Военный хмыкнул. Коротко и зло.

– Ложь, – сказал он. – Привратник Егор показал, что вы покидали территорию дворца примерно в одиннадцать часов вечера. Вернулись под утро. Пьяным.

Егор. Старый дурак Егор. Он не со зла, конечно. Просто когда тебя спрашивают такие люди, ты вспомнишь даже то, чего не было, лишь бы отстали.

– Я выходил подышать, – быстро поправился я. – Плохо спалось.

– Подышать? – чиновник склонил голову набок. – В одиннадцать ночи? В такую погоду? И дышать вы пошли не в сад, а за ворота?

– Захотелось… к людям. В город.

– С кем вы встречались? – военный подался вперед, уперев локти в столешницу. – Кто был тот человек в сером армяке, что ждал вас у калитки?

– Никого не было. Я шел один.

– Егор видел, – отрезал офицер. – Видел, как вы говорили. Как о чем‑то спорили. И вы ушли вместе. Имя!

Он гаркнул так, что пламя свечи на столе метнулось в сторону.

– Я не помню, – я старался смотреть ему в переносицу, не отводя глаз. – Может, и был кто‑то. Попросил огня. Или денег. Я был… не в себе. Выпил лишнего еще днем.

– Вы знакомы с господином Бестужевым? – вдруг спросил чиновник, назвав фамилию, которую я слышал впервые в жизни (или слышал в учебниках истории, но сейчас она мне ничего не говорила).

– Кем? – я искренне удивился. – Нет. Впервые слышу.

– А с поручиком Щербатовым?

– Нет.

Вопросы посыпались градом. Фамилии, звания, даты. Они кружили вокруг одной темы, как коршуны. Они пытались нащупать связь. Связь между мной, безродным механиком, и кем‑то еще. С подпольем. С заговором.

– Зачем вы ходили в дом на Охте? – вдруг выстрелил военный. – Тот, что сгорел дотла?

Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручеек пота.

Они знают про дом. Знают, что он сгорел.

– Я не был ни на какой Охте, – твердо сказал я. – Я был в трактире.

– В каком?

– Не помню названия. Грязная дыра где‑то у рынка.

– Где именно? Кто вас видел? Половой? Хозяин?

– Я же говорю – был пьян! – я добавил в голос нотки истерического раздражения. – Нажрался, как свинья! Память отшибло! Очнулся в канаве, пришел домой. Какая Охта? Какие поручики? Я печи чиню, господа! Я винтовки делаю!

Чиновник что‑то пометил в листе. Перо скрипело противно, как ноготь по стеклу.

– Винтовки… – протянул он задумчиво. – Интересные винтовки.

Он достал из папки какой‑то обгоревший клочок бумаги. Маленький, черный по краям. Положил на стол.

Я присмотрелся. Это был кусок карты. Там были видны линии, которые я выводил на карте. Видимо, той самой, для заговорщиков, когда пытался отвлечь внимание и которую потом якобы сжег. Она не сгорела до конца. Огонь пощадил именно этот кусок. И там, среди линий коридоров дворца, угадывался мой почерк. Характерные угловатые стрелки.

– Это нашли на пепелище, – тихо сказал чиновник. – Странно, правда? Обгорелый план Зимнего дворца. В доме, где нашли два трупа. Один со сломанной шеей, другой – задохнувшийся. И почерк… удивительно похож на те записи, что мы изъяли у вас сегодня.

Я молчал. Крыть было нечем. Это был шах. Не мат, но очень близко к нему.

– Вы убили их? – спросил военный. В его глазах не было осуждения, только интерес.

– Я никого не убивал, – повторил я свою мантру. – Я не знаю, о чем вы. Я механик. Пью, бывает. Но не убиваю.

– А деньги? – чиновник подбросил медную монету на ладони. – Крови на них нет, мы проверили. Но вот незадача… Убитый офицер обязательно расплачивался с информаторами.

– Это мое жалование! У меня таких монет полный тай… – я прикусил язык. Едва не сдал тайник. – Полный кошель был. Эти вот последние остались.

Они переглянулись. В их взглядах читалось: «Врет. Нагло и глупо врет».

Но доказательств не было. Прямых. Никто не видел что именно я был в том здании, что именно я поджигал. Никто не видел, как я ломал шею. Егор подтвердил только выход. Обгорелая бумажка – косвенная улика, почерк можно подделать, да и мало ли кто рисует планы дворца «по памяти».

Им нужно было признание. Чистосердечное. Связь с цареубийцами.

– Послушайте, фон Шталь, – голос чиновника стал вкрадчивым, почти ласковым. – Мы ведь все равно узнаем. Дыба развязывает языки лучше вина. Испанский сапог делает память удивительно ясной. Зачем вам это? Признайтесь, что вы были связным. Что вас заставили. Что вы случайно оказались там. Мы учтем.

Я посмотрел на него и вдруг успокоился.

Если бы у них было что‑то, кроме догадок и обгорелой бумажки, я бы уже точно висел на дыбе. Они блефуют. Они пытаются взять меня на испуг.

– Я механик, – сказал я устало. – Служу Его Высочеству Николаю Павловичу. В ту ночь я напился. Заметьте, уже после занятий! Жутко, по‑русски напился. Стыдно, но факт. Больше мне сказать нечего. Хоть режьте.

Военный зло сплюнул на пол.

– Упрямый немец, – прорычал он. – Ничего. Посидишь в каменном мешке недельку на воде – вспомнишь и название трактира, и имя друга. Уведите!

Меня снова поволокли по коридорам. Обратно в сырость, в темноту. Дверь захлопнулась.

Я сполз по стене на солому. Сердце все еще колотилось, но разум оставался холодным.

Они не знают главного. Они думают, я пешка в чужой игре. Шпион или связной. Они не знают, что я играю свою партию. И пока они ищут заговорщиков, мои штуцеры лежат в кабинете у Императора.

Это была гонка. Кто успеет первым? Тайная канцелярия, чтобы сломать меня? Или Александр, чтобы понять ценность того, что я ему дал?

Я закрыл глаза и представил себе прицельную планку. Мушка в прорези. Вдох. Выдох.

Надо просто перетерпеть.

Третьи сутки в каменном мешке научили меня одной простой истине: время – понятие относительное. Когда ты пишешь код под дедлайн, час пролетает как минута. Когда ты сидишь в сыром подвале Зимнего, слушая, как где‑то капает вода, минута растягивается в век.

Мой организм перешел в режим энергосбережения. Я лежал на соломе, смотрел в потолок, покрытый плесенью, похожей на карту неизвестного материка, и пытался не думать о еде. Желудок уже перестал урчать и просто тихо ныл, сворачиваясь в узел.

Я ждал. Ждал скрипа засова, за которым последуют либо очередные вопросы про «дом на Охте», либо что‑то похуже. Дыба, кнут, испанский сапог – фантазия у местных заплечных дел мастеров была богатая, а анатомию они знали лучше иных хирургов.

Лязг железа прозвучал неожиданно громко.

Я дернулся, сел, спиной упираясь в холодную кладку. Дверь со стоном отворилась внутрь. Желтый свет факела из коридора резанул по глазам, привыкшим к полумраку. Его воткнули в стену с моей стороны.

На пороге стоял человек.

Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо, и почувствовал, как сердце пропускает удар.

Не палач в кожаном фартуке. Не следователь с крысиным лицом.

В камеру вошел Александр I.

Он был один. Ни свиты, ни охраны, ни даже верного Аракчеева за плечом. Одет просто, почти по‑граждански: темный сюртук отличного сукна, светлые панталоны, в руках – лайковые перчатки. Если бы не осанка и тот неуловимый ореол власти, который не спрячешь ни под какой одеждой, его можно было бы принять за богатого помещика, решившего осмотреть свои винные погреба.