– Мы сделали это, Макс, – шепнул Николай, не разжимая губ, когда мы проезжали через ворота Зимнего.

– Сделали, – отозвался я тихо. – Самое веселье теперь только начинается. на заправку заехал. так….

Вернувшись во дворец, я забаррикадировался в мастерской так, словно готовился к осаде. А ведь по сути, так оно и было. Только осаждали меня не французы с пушками, а неопределенность и страх.

Ключ щелкнул в замке дважды. Я проверил засов. Опустил тяжелую щеколду. Только после этого позволил себе выдохнуть и привалиться спиной к грубым доскам двери.

В голове гудело. Адреналин от стрельбы уже схлынул, оставив после себя пустоту и тот самый тремор в руках, который бывает у хирурга после сложной операции.

«Я пришлю за тобой».

Фраза Александра крутилась в мозгу заезженной пластинкой. Ни «молодец», ни «расстрелять». Просто факт. Пришлет.

Я подошел к верстаку, смахнул стружку и положил перед собой чистый лист бумаги. Достал грифель.

В моей прошлой жизни, в мире корпоративных акул и горящих дедлайнов, я готовился к защите проектов перед советом директоров именно так. Структура. Тезисы. Слабые места. Ответы на неудобные вопросы типа «Почему мы должны вбухать миллион в этот код, если он еще сырой?».

Только здесь ставка была не годовой бонус и не повышение. Здесь ставкой была моя голова. В буквальном смысле.

Первым делом я начертил вертикальную линию, разделив лист пополам.

В левой колонке я жирно вывел: «МУШКЕТ». Под ним быстро набросал схему круглой пули. Кривой шарик, болтающийся в стволе, как горошина в ведре.

В правой колонке: «ШТУЦЕР СИСТЕМЫ РОМАНОВА». И рядом – хищный профиль пули Минье. Конус. Юбка. Полость, которая при выстреле расширяется, вжимаясь в нарезы.

Это нужно было объяснить Императору. Объяснить так, чтобы он не просто поверил, а увидел. Чтобы он понял масштаб.

Александр – не дурак. Он политик и стратег. Ему не нужны формулы баллистики, ему нужен результат. Ему нужно преимущество.

Я начал писать тезисы, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала девятнадцатого века, но при этом звучащие весомо.

Дальность: Увеличена втрое. Мы можем бить врага тогда, когда он нас еще даже не видит.

Точность: Снайперская стрельба против залпового огня «в ту сторону». Экономия свинца и пороха.

Скорострельность: Заряжание с дула, но пуля входит легко, не нужно вбивать ее молотком, как в старых штуцерах.

Тактическое превосходство: Армия с таким оружием получает фору в три поколения. Ни Наполеон с его колоннами, ни янычары, ни черт лысый не смогут подойти на дистанцию штыкового удара. Мы расстреляем их как в тире.

Я писал, зачеркивал, переписывал заново. Мозг лихорадочно искал формулировки, которые не испугают монарха. Испуганный царь – это зверь опаснее разъяренного. Если он решит, что оружие слишком революционное, что оно может попасть не в те руки… он просто уничтожит его. Вместе с создателем.

Нужно подать это как эволюцию, а не как революцию. Как закономерный итог гения Романовых, а не как дьявольский дар безродного немца.

Кстати, о немце.

Я отложил грифель и потер виски. Самый главный вопрос, который задаст Александр, будет не про пулю.

«Откуда ты это знаешь, Максим?»

Что я отвечу? Что я из будущего? Сразу психушка или костер (в переносном смысле, конечно, инквизиции у нас нет, а вот казематы сырые имеются).

Сказать, что я гений‑самоучка? Не поверит. Такие знания не берутся из воздуха.

Оставался только один вариант. Тот же, что я использовал в первый раз, когда мы встретились в его кабинете под крышей.

«Откуда я – не имеет значения. Имеет значение только то, что я могу дать Империи».

Это дерзко. Это граничит с самоубийством. Но с Александром честность (пусть и дозированная) работала лучше лести. Он видел лесть каждый день тоннами. А вот человека, который ставит свою полезность выше биографии, он мог оценить.

Время шло. Час. Потом еще час.

Никто не приходил.

Я ходил по мастерской из угла в угол, как тигр в клетке. Ожидание выматывало сильнее, чем беготня под пулями. Александр выдерживал паузу. Он мариновал меня. Он хотел, чтобы я перегорел, чтобы мои нервы сдали. Это старая школа дипломатии – заставить оппонента ждать в приемной, пока он сам себя не накрутит до состояния тряпки.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Тихо, условно – три коротких, два длинных.

Я рванул засов.

На пороге стоял Николай. Он все еще был в парадном мундире, но уже расстегнутом у ворота. Лицо уставшее, но глаза горели тем же шальным огнем, что и на полигоне.

– Ты как? – спросил он с порога.

– Живой пока, – буркнул я, пропуская его внутрь. – Жду.

– Не жди сегодня.

Николай прошел к печке, протянул руки к теплу.

– Брат уехал в Гатчину. Сразу после полигона. Сказал, что ему нужно «подумать в тишине». Вернется через два дня.

Я опустился на табурет. Два дня.

Это хорошо или плохо?

С одной стороны – отсрочка. Можно выдохнуть, привести мысли в порядок, еще раз перепроверить все записи.

С другой – это пытка. Александр взял паузу, чтобы взвесить все «за» и «против». Он будет советоваться. С кем? С Аракчеевым? С Волконским? Если он покажет им мишень…

– Он забрал доску, – вдруг сказал Николай, словно прочитав мои мысли. – Ту, простреленную. Велел вернуться и погрузить в свою карету. Лично проследил. И штуцер… Штуцер он тоже забрал с собой. Тот, из которого я стрелял.

– Забрал?

– Да. Сказал: «Хочу рассмотреть на досуге эту игрушку».

Игрушку. Ну‑ну.

– А Ламздорф? – спросил я.

Николай криво усмехнулся.

– Ламздорф бесится. Он попытался нажаловаться на меня за «недостойное поведение» на стрельбище, но Александр его даже слушать не стал. Просто прошел мимо, как будто генерала там не было. Старик теперь сидит у себя и пишет какие‑то бумаги. Думаю, очередной донос.

– Пусть пишет, – махнул я рукой. – Если Александр примет штуцер, Ламздорф своими доносами может подтереться. Простите за мой французский.

Николай хмыкнул. Ему явно нравилось, когда я переходил на такой вот полублатной, полусолдатский тон. Это делало нас сообщниками.

– Я пойду, Макс. Мне еще к Мише надо заглянуть. Он тоже сегодня отличился… Выдержал урок закона божьего, не зевнул ни разу.

Он подмигнул и вышел.

Я снова заперся.

Два дня. Сорок восемь часов.

Я вернулся к столу. Теперь у меня было время не просто набросать тезисы, а сделать полноценный документ. Докладную записку.

Я достал из запасов лучшую бумагу – плотную, с водяными знаками (наследие канцелярских рейдов Карла Ивановича). Заострил перо.

Мой почерк в этом теле был далек от идеала, но я старался. Я выводил каждую букву, превращая технический текст в произведение искусства. Чертежи я делал с такой тщательностью, словно это были иконы.

Если Александр решит показать это генералам или академикам – пусть они видят не каракули сумасшедшего немца, а документ. Серьезный и обоснованный, инженерно безупречный документ.

«О преимуществах расширительной пули конструкции…»

Я на секунду завис над бумагой. Чьей конструкции?

Написал: «…конструкции Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича, разработанной при техническом содействии механика М. фон Шталя».

Так будет правильно. Так безопаснее.

Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.

Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.

Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.

Мысли, которые я гнал от себя днем, ночью полезли из всех щелей, как тараканы.

Подвал. Пожар. Труп офицера со сломанной шеей.

Я понимал, что два эти события – наш триумф на полигоне и мое преступление в подвале заговорщиков – сейчас движутся параллельными курсами. Как два поезда. И если они встретятся…