Он долго смотрел на доску. Очень долго. Казалось, он изучает каждую щепку, каждое волокно.

Потом он выпрямился. Но посмотрел он не на Николая.

Его взгляд уперся в меня.

Я стоял в стороне, стараясь слиться с пейзажем, но от этого взгляда спрятаться было невозможно. В нем не было ни снисхождения, ни того скептицизма, с которым он встретил нас в манеже. В нем читалось понимание матерого хищника, который вдруг почуял запах крупной, очень крупной добычи. Александр понял, что перед ним не детская игрушка и не случайная удача дилетанта.

– Что это? – тихо спросил он.

Голос был спокойным, но я нутром почуял, как вся мощь Российской Империи, вся ее бюрократическая, военная и политическая машина сжалась в пружину за этим простым вопросом. В этих двух словах уместился вопрос стоимостью в целую эпоху.

Я выдержал этот взгляд.

В физике есть понятие критической массы. В дипломатии – casus belli. А в отношениях с самодержцами есть момент, когда ты либо опускаешь глаза и становишься мебелью, либо смотришь в ответ и становишься… проблемой. Или решением.

Александр I Павлович умел смотреть так, что у гвардейских полковников подгибались колени. Это был не гнев, нет. Гнев – это эмоция, а эмоции – удел слабых. Это была вивисекция. Он разбирал тебя на запчасти, взвешивал каждый винтик твоей души, проверял на излом волю и оценивал КПД совести.

Одна секунда. Две. Три.

Ветер на полигоне трепал полы моего кафтана, но мне казалось, что я стою в вакууме. Вокруг нас замерли люди: солдаты с разинутыми ртами, адъютант с выпученными глазами, кучер, вжавший голову в плечи. Слишком много лишних ушей. Слишком много свидетелей для разговора, который может закончиться либо триумфом, либо казематом Петропавловской крепости.

Нужно было отвечать. Молчание затягивалось и начинало пахнуть дерзостью.

– Ваше Величество, – произнес я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Полагаю, детали конструкции и… авторства лучше обсудить в более камерной обстановке.

Я позволил себе едва заметное движение глаз – короткий, скользящий взгляд по сторонам. На переминающихся с ноги на ногу солдат, на вытянувшего шею Ламздорфа, на адъютанта, который, кажется, запоминал каждое слово, чтобы потом пересказать его в салонах.

Секретное оружие не обсуждают посреди грязного поля, где за каждым кустом может сидеть если не французский шпион, то уж точно болтливая сорока.

Александр понял меня мгновенно и правильно.

В этом была его сила – он был дьявольски проницателен. Ему не нужно было разжевывать намеки. Он считал подтекст быстрее, чем я успел его сформулировать. Едва уловимый кивок, тень понимания в холодных голубых глазах – и напряжение, висевшее между нами, чуть ослабло. Он принял игру.

– Я пришлю за тобой, – бросил он коротко.

Ни имен, ни должностей. Просто факт.

Император резко отвернулся, теряя ко мне всякий интерес, и начал натягивать перчатку с таким видом, будто ему вдруг стало невыносимо скучно среди этих снегов и унылых физиономий. Разговор окончен. Аудиенция на свежем воздухе завершена.

Ламздорф, стоявший чуть поодаль, дернулся. Его лицо исказила гримаса уязвленного самолюбия. Он открыл рот, набирая воздух для какой‑то едкой, уничтожающей реплики – наверное, хотел напомнить мне мое место, место истопника и выскочки.

Но Александр, даже не глядя на него, сделал едва уловимое движение головой.

Генерал поперхнулся. Его челюсть клацнула, закрываясь с сухим костяным звуком – так захлопывается капкан на лапе неудачливого зверя. Он проглотил свои слова вместе с желчью. Старый служака знал этот жест. Он означал: «Еще одно слово, Матвей Иванович, и вы поедете в свое имение выращивать капусту до скончания века».

– По коням, – бросил Император, направляясь к саням.

Обратная дорога превратилась в пытку тишиной.

Полозья скрипели по насту, выбивая монотонный ритм, копыта месили грязь, а мы сидели, погруженные каждый в свой собственный ад или рай.

Николай, устроившись напротив меня, прижимал к груди штуцер. Он обнимал его так, как ребенок обнимает любимую игрушку, которую злые взрослые хотели отнять, но не смогли. На его лице блуждала абсолютно идиотская, счастливая улыбка. Он пытался ее стереть, напустить на себя вид серьезный и государственный, но уголки губ предательски ползли вверх.

Он победил. Он доказал старшему брату, что он не пустое место. Он пробил эти треклятые доски и скепсис Императора. Для него сейчас мир был простым и ярким, как солнечный день.

Я же смотрел на мелькающие за бортом саней унылые пейзажи предместий и чувствовал, как в моем мозгу с бешеной скоростью крутятся совсем другие шестеренки.

Процессинг шел на максимальных оборотах.

Александр видел. Это факт. Он не просто посмотрел на дырки в доске, он оценил потенциал. Человек, который прошел через войны с Наполеоном, знает цену выстрелу на пятьсот метров. Он понимает, что это меняет тактику боя. Это ломает привычные схемы.

Но он также понимает, что Николай – при всем моем уважении к его талантам – не мог этого сделать один.

Четырнадцатилетний мальчик, запертый во дворце, обложенный учителями и гувернерами, вдруг выдает технологический прорыв? Черта с два. Александр может верить в божественное провидение, но в чудеса механики он не верит.

Разговор во дворце будет не о баллистике. И не о сортах стали. Это будет допрос. Вежливый, светский, но допрос с пристрастием.

«Я пришлю за тобой».

Он захочет знать всё. Откуда чертежи? Кто считал нарезы? Почему именно пуля Минье (которую мы так удачно приписали французу, дай бог ему здоровья, если он вообще уже родился)? Где брали металл? Кто точил?

Ниточка потянется. Сначала к Потапу и Кузьме. Тульские мастера – люди простые, их на дыбе быстро развяжут, образно выражаясь. Потом к моим записям. К чертежам, спрятанным под половицей. К самому факту моего невозможного существования.

Максим фон Шталь. Человек без прошлого. Инженер, который знает слишком много для обычного прусского механика.

Я поерзал на сиденье, чувствуя, как холодный ветер пробирается под кафтан.

Александр уже все понял. Он дал мне это понять там, на полигоне, своим взглядом. Он не спросил «как это сделано?», он спросил «что это?», глядя мне прямо в душу. Для него штуцер – это лишь повод. Главная загадка для него – я.

Нужно готовить ответы. Легенду нужно цементировать, замазывать щели, полировать нестыковки. Я должен стать для него не опасной аномалией, которую нужно изолировать, а полезным инструментом. Редким и незаменимым. Как тот самый штуцер.

Иначе… Иначе Петропавловка покажется курортом.

Сзади, в третьих санях, ехал Ламздорф. Я не видел его, но буквально затылком чувствовал исходящую оттуда волну ненависти. Она была почти физически ощутимой, как ледяной сквозняк в натопленной комнате.

Генерал кипел. Его мир, уютный и расчерченный по линейке мир, где он был царем и богом для двух великих князей, только что дал трещину.

Он видел, как Николай – забитый, запуганный мальчишка – вдруг выпрямил спину. Как он смотрел на Императора. Как он стрелял. Ламздорф понял, что его методы – крик, розги, унижения – вдруг оказались бессильны перед чем‑то, чего он не понимал. Перед компетентностью. Перед реальным делом.

И этого старый прусский солдафон простить не мог. Ни Николаю, который посмел вырасти. Ни мне… особенно мне.

Потому что он тоже не идиот. Он, как и Александр, прекрасно понимает, кто вложил в руки мальчика это оружие. Кто научил его стоять прямо.

Для Ламздорфа я теперь не просто «подозрительный немец». Я – личный враг. Угроза его власти и его статусу. И он будет бить. Теперь уже не линейкой по пальцам, а на уничтожение.

Сани въехали в город.

Игра перешла на новый уровень. Ставки сделаны, рулетка крутится, и шарик уже скачет по ячейкам, выбирая между «пан» или «пропал».