Николай сделал шаг к брату. Резко и порывисто, наплевав на приличия. Он схватил штуцер – не взял, а именно вырвал его, прижав к груди, как единственное, что у него осталось в этом мире.
– Поехали на полигон! – потребовал он, глядя Александру в глаза. – Прямо сейчас! Немедленно!
Его трясло. Но это была не дрожь страха. Это была вибрация перегруженного генератора. Я узнал этот тон. Я слышал его там, за Невской заставой, когда ветер рвал полы шинели, а пуля уходила в цель на пять сотен метров.
– Я докажу! – продолжал он, и теперь его голос звенел сталью, отскакивая от сводов манежа. – Я докажу, что это лучшее оружие, которое вы когда‑либо держали в руках! Или сошлите меня в монастырь, если я лгу!
Вокруг повисла тишина, в которой слышно было, как где‑то вдалеке каркнула ворона. Генералы втянули головы в плечи, стараясь стать невидимыми. Скандал. Неслыханный, чудовищный скандал в благородном семействе.
Александр медленно поднял голову.
Маска благодушного сфинкса сползла. Снисходительность испарилась, уступив место чему‑то острому, холодному и очень внимательному. Он смотрел на брата, и его глаза сузились. Я знал этот взгляд. Ох, как я его знал. Именно так он смотрел на меня в своем кабинете под крышей, решая, кто я: полезный инструмент или опасный паразит.
Он взвешивал.
Он видел перед собой не истеричного подростка, а кого‑то нового. Кого‑то, кто готов поставить на кон свою судьбу ради куска железа и дерева. Такая страсть не подделывается. Такая уверенность не берется из ниоткуда.
Секунда… Пять.
Время растягивалось, как резина, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам. У меня вспотели ладони, сжимающие пустоту. Я молился всем богам физики и механики, чтобы Император не позвал караул.
И тут уголки губ Александра дрогнули. Медленно, едва заметно поползли вверх, складываясь в полуулыбку. Но теперь в ней не было снисхождения. Там был азарт игрока, увидевшего достойную ставку.
– Хорошо, – произнес он тихо, но в этой тишине его услышал каждый. – Покажи мне.
Я выдохнул. Пронесло. Он принял вызов.
Николай резко повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его глазах все еще бушевал шторм – смесь торжества, адреналина и дикого ужаса от собственной дерзости. Он кивнул мне коротко: «Едем».
Я шагнул вперед, готовый подхватить ящик с припасами, но тут пространство за спиной Императора сгустилось.
Из‑за широкой спины Аракчеева, словно черт из табакерки, вынырнул Ламздорф. Лицо генерала пошло багровыми пятнами, эполеты подпрыгивали от возмущения. Он понял, что ситуация выходит из‑под контроля, что его воспитанник только что перешагнул через его голову и, что хуже всего, Император это позволил.
– Ваше Величество! – прошипел он сдавленно, задыхаясь от собственной желчи. – Я решительно протестую! Это балаган! Недопустимо подвергать Вашу особу риску ради мальчишеских фантазий! Кто знает, что там за самопал…
Александр даже не обернулся. Он просто поднял руку, ленивым жестом отсекая поток генеральского красноречия, и направился к выходу, бросив на ходу адъютанту:
– Коляску. И лошадей для Великого Князя.
Мы выдвигаемся.
Следующие двадцать минут напоминали плохо организованный пожар в борделе во время наводнения. Манеж гудел, адъютанты метались с грацией перепуганных тараканов, пытаясь выполнить противоречивые распоряжения, а генеральские эполеты, казалось, вот‑вот начнут искрить от статического электричества, скопившегося в воздухе.
Александр, к его чести, сохранял абсолютное спокойствие человека, который привык двигать полки по карте Европы. Он махнул рукой, требуя сани, и этот жест запустил цепную реакцию. Где‑то заскрипели ворота, заржали кони, послышался топот вестовых.
Ламздорф, оправившись от первого шока, решил, что еще не все потеряно, и ринулся в атаку. Он возник перед Императором, красный, как рак, которого забыли вынуть из кипятка, и затараторил, брызгая слюной:
– Ваше Величество! Умоляю! Это чистое безумие! Погода… ветер, грязь… Великий Князь разгорячен, он может простудиться! К тому же, безопасность… Кто проверял этот самопал? А если его разорвет прямо в руках у брата Государя? Я, как воспитатель, не могу допустить…
Александр даже не замедлил шаг. Он шёл к выходу, на ходу натягивая перчатки, и лишь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи.
– Матвей Иванович, – бросил он через плечо, не глядя на генерала. – Оставьте. Если Николаю суждено погибнуть от разрыва ствола, значит, такова воля Божья. Но мне почему‑то кажется, что сегодня Господь настроен благодушно. Садитесь в сани, генерал. Вы же хотите видеть триумф вашего воспитания? Или его крах?
Ламздорф поперхнулся воздухом, но возразить не посмел. Он лишь злобно зыркнул в нашу сторону и, подхватив полы шинели, потрусил к саням.
Пока дворцовая машина скрипела шестеренками, организуя высочайший выезд, я действовал на автомате. Быстро вернувшись к флигелю, подошёл к нашему ящику, который мы предусмотрительно оставили у входа, и быстро переложил содержимое в глубокие карманы кафтана.
Двадцать патронов.
Мы с Николаем крутили их вечерами, сидя в мастерской при свете огарка. Бумажные мешочки, порох отмерян на аптекарских весах, пули отлиты без единого пузырька воздуха. Это был наш золотой запас. Каждый патрон – маленький шедевр кустарного производства. Я чувствовал их тяжесть сквозь сукно, и эта тяжесть сейчас успокаивала лучше валерьянки. Если слова могут лгать, а люди предавать, то физика – дама честная. Свинцовая пуля либо попадёт в цель, либо нет. Третьего не дано.
Мы вышли на улицу. Сани уже стояли. Император сел в первые, легкие, запряженные тройкой орловских рысаков. Мы с Николаем плюхнулись во вторые.
Ламздорф занял третьи, одинокие сани. Я украдкой глянул на него. Генерал сидел, насупившись, завернутый в шубу до самого носа, но глаза его горели мстительным торжеством. Он уже видел картину нашего позора. В его мире, построенном на уставах и розгах, четырнадцатилетний мальчишка не мог создать ничего путного. Максимум – хлопушку. Он предвкушал этот момент: сейчас мы приедем, Николай выстрелит, пуля упадет в трех шагах, Александр посмеется, а потом… Потом начнется реванш. И уж тогда он, Матвей Иванович, отыграется за все наши «молчаливые бунты» и «скучные лица».
– Трогай! – скомандовал Александр.
Кони рванули с места.
Всю дорогу до заставы мы молчали. Говорить было не о чем. Все аргументы закончились там, в манеже, когда Николай сорвал голос. Теперь говорило только железо. Я смотрел на профиль Великого Князя. Он сидел прямой, как жердь, сжимая штуцер между коленями. Сжатые кулаки выдавали напряжение, но лицо было каменным. Он ушел в себя, в ту самую зону концентрации, где нет ни брата‑императора, ни злого воспитателя, а есть только траектория.
Полигон встретил нас унынием и пустотой. Мёрзлая земля, припорошенная грязным снегом, казалась безжизненной пустыней. Ветер здесь гулял свободно, завывая в редких кустарниках, словно голодный волк. Идеальная погода для того, чтобы опозориться или совершить чудо.
У караулки, вытянувшись во фрунт, стояли те же самые солдаты – унтер и его напарник. Видимо, судьба или чья‑то злая шутка снова свела нас. Когда они увидели императорский кортеж, их лица вытянулись, а глаза стали круглыми, как юбилейные монеты. Унтер так резко вскинул руку к козырьку, что я испугался, как бы он сам себя не контузил. Бедолаги. Не каждый день к тебе на забытый богом пустырь заваливается половина дома Романовых.
Мы выгрузились. Александр вышел из саней, огляделся, поморщившись от ветра, и вопросительно посмотрел на брата.
Николай не стал ждать отмашки. Он просто шагнул вперёд, снова наплевав на этикет. Сейчас здесь командовал он.
– Мишени! – его голос прозвучал глухо, но четко. – Ростовые щиты. Вон туда, к березе. Как в прошлый раз. Полверсты.
Унтер, который уже набрал воздуха, чтобы гаркнуть что‑то уставное, поперхнулся. Он перевел взгляд на Императора, ища поддержки или отмены безумного приказа. Но Александр молчал, с интересом наблюдая за сценой.
