А вот Ламздорф, маячивший чуть поодаль от императорской свиты, выглядел так, будто проглотил лимон вместе с кожурой и теперь не может решить: выплюнуть или переварить. Его лицо напоминало предгрозовое небо над Балтикой. Он чувствовал, что теряет контроль, но не понимал где и как. Старый лис чуял запах перемен, и этот запах ему категорически не нравился.

Вдруг оркестр грянул «Коль славен наш Господь в Сионе». Звук отразился от сводов, ударив по ушам.

На возвышение взошёл Он.

Император Александр I. Благословенный. Сфинкс, не разгаданный до гроба.

Даже отсюда, с галёрки, я видел эту знаменитую улыбку. Мягкую, обволакивающую, обешающую каждому именно то, что он хочет услышать, и не обещающую ровным счётом ничего. Он был в парадном мундире Преображенского полка, высокий, статный, с тем налётом усталого величия, которое приобретается только после Тильзита и Аустерлица. Вокруг него роилась свита: генералы, увешанные орденами так, что, казалось, они звенят при ходьбе; дипломаты с постными лицами профессиональных лжецов; сановники, чьи подагрические ноги, наверное, адски ныли от долгого стояния, но лица выражали лишь экстаз верноподданничества.

Началась церемония.

Боже, как же они любят эти ритуалы. В двадцать первом веке мы привыкли к лаконичности: презентация в PowerPoint, кофе‑брейк, подписание контракта. Здесь же любое действие превращалось в литургию. Священник в золотой ризе провозглашал многолетие, и сотни глоток рявкали «Ура!».

Потом чтение устава. Монотонное бубнение какого‑то генерала с бакенбардами, похожими на сапожные щётки. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как по спине, несмотря на прохладу манежа, течёт липкий пот. Руки на чехле вспотели. Я вытирал ладони о штаны, стараясь делать это незаметно.

Я прокручивал в голове план. Он был прост и дерзок, как всё, что мы делали в последнее время.

Когда всё закончится и начнётся неформальная часть – обход рядов, поздравления, лёгкий светский трёп, – Николай должен подойти к брату. Не как подчинённый, а как член семьи. И показать.

– Главное, не облажайся, парень, – шептал я одними губами. – Главное, вспомни, как дышать животом.

Тем временем, события продолжались. Вручение знамени. Освящение оружия. Присяга.

Каждый раз, когда Александр поворачивал голову в сторону строя, где стоял Николай, у меня замирало сердце. Заметит? Увидит перемену? Или для него младший брат всё ещё просто «запасной вариант», недотёпа, которого нужно держать в ежовых рукавицах?

Наконец, оркестр грянул что‑то бравурное и финальное. Строй рассыпался. Началось то самое броуновское движение мундиров, фраков и аксельбантов, которого я ждал. Офицеры поздравляли друг друга, дамы (да, их тут тоже было предостаточно, где же ещё выгуливать новые шляпки?) щебетали, создавая фон, похожий на птичий базар.

Николай отделился от группы молодых дворян. Он не стал ждать, пока к нему подойдут. Он сам двинулся наперерез свите Императора, но не прямолинейно, а по касательной, обходя грузных генералов, словно эсминец, маневрирующий среди торговых барж.

Он нашёл меня взглядом. Короткий, едва заметный кивок.

Пора.

Я отлепился от колонны. Ноги были ватными, но я заставил их двигаться. Мне нужно было пройти всего метров двадцать, чтобы оказаться на траектории его движения, но эти метры показались мне марафоном по минному полю.

Я шёл, прижимая чехол к груди, как святыню. Вокруг меня мелькали лица – надменные, скучающие, иногда любопытные. Кто‑то фыркнул, увидев меня. Кто‑то посторонился с брезгливостью. Мне было плевать. Я видел только Николая, который уже почти подошёл к Александру.

Император заметил брата. Остановился. Что‑то сказал Аракчееву, стоявшему рядом тенью. Тот кивнул и отошёл на шаг, давая пространство.

– Ваше Величество, – голос Николая, звонкий и твёрдый, прорезал гул толпы. – Позвольте преподнести вам подарок в честь открытия Роты.

Александр улыбнулся. Это была добрая улыбка старшего брата, который ожидает увидеть очередной рисунок или выпиленную лобзиком шкатулку.

– Подарок, Николя? – переспросил он мягко. – Я заинтригован.

Николай обернулся. Я был уже рядом. Вклинился между двумя адъютантами, нагло, по‑лакейски, и протянул ему чехол.

Николай принял его уверенно. Рванул завязки. Кожаный чехол упал к ногам, обнажая воронёную сталь и благородный орех.

В толпе повисла тишина. Люди вокруг, знающие толк в оружии, замолчали. Даже Ламздорф, который успел подобраться поближе, вытянул шею, и его глаза превратились в щели.

– Что это? – Александр перестал улыбаться. Он протянул руку и коснулся ложа. – Английская работа? Пёрде? Мантон?

Николай выпрямился, глядя брату прямо в глаза.

– Нет, государь. Это русская работа. Идея, расчёт и исполнение… – он на секунду запнулся, и у меня внутри всё оборвалось. Не вздумай, парень! Не смей! – … мои. При участии тульских мастеров.

Я выдохнул так громко, что стоящий рядом полковник покосился на меня как на умалишённого. Он сказал это. Он не сдал меня.

– Твои? – брови Александра поползли вверх.

Николай перехватил штуцер и, нарушая все правила этикета, ловко взвёл курок, щёлкнув замком.

– Нарезной штуцер, Ваше Величество. Прицельная дальность – пятьсот сажень. Убойная сила – навылет через три сосновых доски. Пуля… особая, – он позволил себе тень улыбки. – Я назвал её «пулей Минье», в честь… одного французского теоретика, чьи труды я изучал.

Боже, какой блеф! Придумать несуществующего теоретика, чтобы прикрыть своё (точнее, моё) авторство. Гениально.

Александр взял штуцер. Приложился. Оценил баланс.

– Пятьсот шагов? – переспросил он недоверчиво. – Николя, ты уверен?

Вот он – момент истины. Секунда, растянувшаяся в бесконечность, когда будущее империи зависело не от баллистики или качества пороха, а от настроения одного конкретного человека, облеченного абсолютной властью.

Александр вертел наш штуцер в руках. Вертел легко, даже небрежно, словно это была не винтовка, способная прошить навылет трех французов, а какая‑нибудь диковинная табакерка, подаренная заезжим послом. Он скользнул пальцем по полированному ореху ложа, чуть задержался на казенной части, но в его глазах я не видел ни искры того огня, который зажегся в солдатах на полигоне.

Там была вежливость. Прохладная, светская, но убийственная вежливость монарха, которому в сотый раз показывают «гениальное изобретение» очередного прожектера.

– Детская забава, – наконец произнес он. Голос звучал ровно, бархатисто, предназначенный для ушей свиты, а не для конструктивного диалога. – Мило, Николя. Весьма похвальное усердие в слесарном деле. Но не более.

Он протянул штуцер обратно Николаю.

«Мило».

Это слово резануло хуже ножа. Лучше бы он наорал. Лучше бы сказал, что это ересь, что это опасно, или, что это нарушает устав. С гневом можно спорить, с аргументами можно бороться. Но снисходительное «мило» обесценивало все: бессонные ночи, стертые в кровь пальцы, риск, наш сговор с мастерами, запах гари и свинца. Он просто смахнул наш труд, как крошку с лацкана мундира.

Я перевел взгляд на Николая.

Мальчишку перекосило. Буквально. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах плескалась такая горькая, такая детская обида, смешанная с яростью, что мне захотелось закрыть его собой. Он ждал признания. Он ждал, что старший брат увидит в нем мужчину, инженера и опору. А получил похлопывание по щеке.

Внутри Николая что‑то щелкнуло. Я почти услышал этот звук – как лопается перекаленная пружина.

– Вы не верите мне, брат⁈ – выкрикнул он.

Голос сорвался на фальцет, но в нем было столько боли, что генералы вокруг дернулись. Это было нарушение всего: этикета, субординации, и даже здравого смысла. Великий Князь кричал на Императора посреди манежа, полного людей.

Свита замерла. Воздух сгустился, став вязким, как кисель. Кто‑то из адъютантов уронил перчатку, но никто даже не шелохнулся.