Я бросил веревку и побежал. Ноги скользили по жиже, но я не замечал. Мне нужно было увидеть металл.

Дым рассеивался неохотно, цепляясь за кусты. Я подлетел к станку, хватая ствол голой рукой, плевать на ожог.

Горячий.

Я провел пальцем по казенной части. Гладко. Ни трещинки. Ни вздутия, похожего на грыжу. Металл выдержал чудовищное давление двойного заряда, распределив энергию по всей длине, выплюнув свинец в сторону залива.

– Цела! – заорал я, оборачиваясь к брустверу. – Цела, Ваше Высочество!

Николай выскочил из укрытия. Он бежал ко мне, забыв про этикет и грязь.

Следом мы погнали второй ствол. Двойная навеска. Выстрел. Цел. Третий. Выстрел. Цел.

Тульские мастера не подвели. Архип, или как там звали кума Потапа, знал свое дело. Эта сталь могла выдержать хоть ядерный удар.

Когда дым от третьего выстрела унесло ветром, я почувствовал, как стальной обруч, сжимавший мою грудную клетку последние двое суток, со звоном лопнул. Я дышал и жил. Моя авантюра не убила нас.

– Теперь самое интересное, – сказал я, вытирая копоть со лба. – Будем учить их смотреть прямо.

Пристрелка. Тот самый процесс, который превращает трубу в инструмент высокоточной хирургии.

Целик и мушку я паял сам, в мастерской, на глазок. Геометрия геометрией, но реальность всегда вносит коррективы: ветер, деривация, микроскопические неровности фаски дульного среза. Это нельзя просчитать на бумаге. Это нужно править напильником и свинцом.

Я взял первый штуцер. Теперь – никаких станков. Только плечо, глаз и цель.

– Дистанция – сто шагов для начала, – бросил я унтеру. – А ну, поставь один щит поближе!

Солдат, уже переставший ухмыляться после канонады, потрусил переставлять мишень.

Я вскинул винтовку. Приклад мягко лег в ямку плеча. Орех, согретый моими руками, стал продолжением тела.

Первый выстрел – «по стволу». Я даже не смотрел на мушку, просто направил вектор силы в сторону белого пятна щита.

Выстрел. Толчок в плечо – мягкий, упругий и слегка растянутый во времени.

– Куда? – крикнул я.

– Левее на аршин! И выше! – донеслось от щита, к которому тут же подбежал унтер.

Ожидаемо. Деривация закручивает пулю вправо, но мой кривой глаз и неидеальная пайка увели ее влево.

Я достал из кармана бархатный надфиль. Маленький инструмент.

– Иди сюда, милая, – прошептал я мушке. – Сейчас будем делать тебе пластику.

Вжик‑вжик. Пару движений. Сдвинуть точку прицеливания. Чуть подпилить высоту, чтобы компенсировать подброс ствола.

Снова заряжаю. Порох, пуля, капсюль… стоп, капсюлей нет, кремень. Щелк – полка закрыта.

Выстрел.

– Ближе! Пол‑аршина!

Снова напильник. Металлическая пыль сыпется на мой рукав. Это кропотливая, нудная работа. Выстрел – правка. Выстрел – правка. Плечо начинало ныть, в ушах звенело, но я вошел в тот самый транс, знакомый каждому программисту при отладке кода. Есть баг – отклонение. Есть фикс – напильник. Итерация за итерацией мы приближаемся к релизу.

Десятый выстрел. Двенадцатый. Пятнадцатый.

Мои руки были черными от нагара. Лицо, наверное, напоминало маску шахтера. Но с каждым разом фонтанчик щепок на мишени подбирался все ближе к нарисованному углем кресту.

Шестнадцатый раз.

Я выдохнул, поймал момент между ударами сердца. Плавный нажим. Спуск здесь был тугой, военный, но предсказуемый. Сухой щелчок, вспышка на полке, толчок.

Секунда ожидания, пока звук долетит до мишени.

Щит дернулся.

– В яблочко! – заорал унтер, махая шапкой. – Почитай, в самый центр!

Я опустил ствол. Отклонение в ладонь на сотне шагов. Для гладкоствола – чудо. Для нас – рабочий результат. Но мне нужно было зафиксировать успех.

Я достал из кармана маленький походный тигель и спиртовку, которую мы прятали от ветра за камнем. Олово расплавилось быстро. Я капнул расплавленный металл прямо на основание мушки, прихватывая ее в том положении, которое мы выстрадали потом и свинцом. Остынет – будет сидеть мертво.

– Готово, – сказал я, дуя на пайку.

Я повернулся к Николаю. Он стоял рядом, не шелохнувшись все это время, впитывая каждое мое движение. Он видел, что чудес не бывает. Бывает только упорство и точный расчет.

Я протянул ему штуцер.

– Ваш выход, Ваше Высочество.

Николай с замиранием принял винтовку. Он взял оружие обеими руками – уверенно и по‑хозяйски.

Я посмотрел на его пальцы. Они лежали на ложе спокойно. Никакой дрожи. Никакого мандража. В нем включилась какая‑то особая тишина, которая бывает у снайперов перед выстрелом, когда весь мир сужается до перекрестия.

– Смотрите, – я встал у него за левым плечом, почти касаясь губами уха, чтобы перекричать ветер. – Здесь все иначе. Гладкоствол прощает ошибки, этот – нет. Мушка должна стоять в прорези целика… вот так. Ровно.

Я показал на пальцах «рогатку».

– Вершина мушки – вровень с краями прорези. И этот «бутерброд» наводите под обрез цели. Дышите животом. Вдох… выдох. Пауза. И пока легкие пустые – плавно давите на спуск. Не дергайте, как за веревочку, а тяните, будто хотите вдавить крючок в рукоятку. Плавно. Чтобы выстрел удивил вас самого.

Николай кивнул. Он вскинул штуцер, вжался щекой в приклад и замер.

Первый выстрел прозвучал как приговор. Только не мишени, а нашей самооценке.

Сухой щелчок замка, затем грохот, и облако дыма тут же сдуло порывом ветра в сторону залива. Я, прищурившись, смотрел вдаль, туда, где сиротливо белел наш щит. Ничего. Ни щепки, ни дырки.

Только спустя секунду, далеко справа, взметнулся крошечный фонтанчик снега. Метров на двести за мишенью и метров на пять правее в сторону.

Николай опустил штуцер. На его лице проступила гримаса досады. Он закусил губу. Для него, привыкшего быть лучшим везде, промах – это личное оскорбление.

– Мимо, – констатировал он глухо. – Ствол кривой?

– Ствол прямой, Ваше Высочество, – отозвался я спокойно, подходя ближе. – А вот геометрия вашего тела – нет.

Я встал сбоку и чуть сзади, как делал сотни раз во время наших «сухих» тренировок в сарае.

– Вы завалили винтовку вправо в самый момент спуска. Рефлекс. Организм ждет удара и пытается сгруппироваться заранее.

Я положил ладонь на его правый локоть, который торчал в сторону, как крыло подбитой курицы.

– Прижмите. Плотнее к ребрам. Локоть – это ваша опора, а не флюгер. И приклад…

Я надавил на затыльник, смещая его ниже.

– Вы уперли его в ключицу. Будет больно, и синяк останется такой, что Агрофена Петровна решит, будто вас били поленом. В ямку плеча, в мясо. Вот сюда. Пусть отдача уйдет в корпус, а не в кость.

Николай послушно переставил оружие. Вздохнул. Плечи расслабились.

– Понял. Давай еще раз.

Перезарядка. Порох, пуля с легким нажимом, капсюля нет – полка. Без суеты.

Второй выстрел.

Грохот ударил по ушам. На этот раз фонтанчик снега взметнулся гораздо ближе к щиту, буквально в полушаге от левого края.

Николай не опустил ствол сразу. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Я видел, как он анализирует отдачу, совсем не похожую на резкий пинок обычного армейского мушкета. Баланс, который мы так долго ловили, выстругивая лишние граммы ореха, теперь работал на него. Винтовка не клевала носом, она стала продолжением его рук.

– Лучше, – сказал он, и в голосе уже не было злости, только рабочий азарт. – Я чувствую ее. Она… хочет попасть, Максим.

– Так позвольте ей это сделать. Палец на спуск не кладите глубоко. Только подушечкой. Тяните плавно, пока выстрел сам не произойдет.

Третий заход.

Тишина на полигоне стала плотной, как войлок. Даже ветер, кажется, решил взять паузу. Николай замер. Вдох. Выдох. Пауза.

БАХ!

Я вскинул трофейную подзорную трубу, которую Карл Иванович «одолжил» у кого‑то из флотских.

Даже без оптики было видно. Щит дернулся, словно его пнули невидимым сапогом. С правого края полетело облако белой щепы, хорошо заметное на фоне серого неба.