Мы грузились в сани у черного входа в конюшни. Небо над Петербургом висело низкое, и сыпало мелкой, колючей крупой, которая даже снегом зваться не имела права.

На дне саней, укутанные в грубую дерюгу, лежали они. Три наших детища. Сверху, для отвода глаз и успокоения совести охраны, мы водрузили полированный ящик с дуэльными пистолетами Лепажа. Выглядело это сооружение, как попытка спрятать атомную боеголовку под коробкой с пиццей, но кто посмеет досматривать багаж брата Императора?

Я сел напротив Николая, спиной к кучеру. Официально мой статус обозначался расплывчатым термином «помощник по учебной части», что на данном этапе означало просто подай‑принеси‑заряди. Неофициально же я чувствовал себя контрабандистом, везущим через границу три килограмма немаркированного плутония.

Сани дернулись и пошли. Полозья заскрипели по укатанному снегу, выбивая дробь на стыках брусчатки. Меня мотнуло. Я инстинктивно, почти судорожно, накрыл рукой холщовый сверток, прижимая его к дну саней.

«Тише, родные, тише», – пронеслось в голове. – «Не стучите. Не выдавайте».

Каждый ухаб отдавался у меня в печенках. Мне казалось, что стволы там, под дерюгой, звенят на весь Невский проспект, возвещая городу и миру о том, что мы везем революцию в оружейном деле. Я ерзал, пытаясь своим телом амортизировать толчки, и, наверное, выглядел как курица‑несушка, которой подложили гранату вместо яйца. Зубы сводило от напряжения так, что ныла челюсть.

Николай же сидел напротив меня, закутанный в шинель с бобровым воротником, и являл собой образец монаршего спокойствия. Он был торжественен. Не надменен, а именно торжественен, как человек, который четыре месяца шел через тернии и сажу к этому моменту, и теперь просто наслаждается финальной сценой. Он смотрел на мелькающие дома с легкой полуулыбкой, совершенно игнорируя тряску.

Мы выехали за заставу через сорок минут. Городской шум стих, сменившись свистом ветра в ушах.

Полигон встретил нас классическим питерским пейзажем из серии «тоска и безысходность». Мерзлая земля, местами прикрытая грязно‑серым снегом, редкие кусты, похожие на обглоданные скелеты, и ветер. Ветер с Невы здесь был хозяином. Он пробирался под кафтан, лез в рукава, заставлял глаза слезиться, а пальцы – деревенеть за секунды.

– Куда прикажете, Ваше Высочество? – обернулся кучер, придерживая лошадей.

Николай вопросительно глянул на меня.

Я огляделся. На основном стрельбище маячили какие‑то фигуры в серых шинелях – гарнизонные отрабатывали залповую стрельбу. Слышались глухие хлопки и команды офицеров. Нам туда нельзя. Лишние глаза, лишние вопросы.

– Вон туда, – я махнул рукой в сторону пологого холма, за которым начинался пустырь, упирающийся в лес. – За горку. Там ветер тише.

Это была ложь. Ветра там было не меньше, зато случайных зевак – ноль.

Охрана – два дюжих молодца из служивых, приданных нам для статуса – спрыгнула с запяток.

Мы выгрузились. Я лично, отстранив солдата, вытащил из саней сверток со штуцерами, стараясь делать вид, что там просто запасные шомпола и мишени, а не будущее русской армии.

– Устанавливайте щиты, – скомандовал я, кивнув на деревянные ростовые мишени, которые мы прихватили с собой. Добротные, из трехсантиметровой сосновой доски.

Старший из солдат, молодой унтер с красным, обветренным лицом, лихо козырнул.

– Слушаюсь, герр. На какой дистанции прикажете? Как обычно, на тридцать шагов? Или на пятьдесят, для пистолету‑то?

Он уже подхватил щит и готовился бодро прошагать положенные метры.

Я глубоко вздохнул. Момент истины. Сейчас я скажу это, и пути назад не будет.

– Полверсты, – произнес я.

Голос прозвучал глухо, ветер тут же унес слова в сторону залива. Я надеялся, что это прозвучит обыденно, как просьба передать соль, но…

Унтер замер. Он моргнул раз, другой. Медленно повернул голову к своему напарнику. Тот стоял с открытым ртом, из которого вырывались клубы пара.

– Сколько? – переспросил унтер, решив, что ослышался из‑за шапки. – Пятьдесят саженей?

– Полверсты, – повторил я тверже, глядя ему в глаза. – Вон, видишь, там одинокая береза стоит, кривая такая? Вот под ней и ставь.

Унтер посмотрел на березу. Она виднелась вдали серой закорючкой, крошечной, как запятая в конце страницы. Это было примерно пятьсот метров. Дистанция, на которой из гладкоствольного мушкета попасть можно разве что в строй слонов, и то, если слоны будут стоять плотно и подыгрывать.

Солдаты переглянулись. Унтер хрюкнул, пытаясь задавить смешок. Напарник спрятал улыбку в воротник шинели. Для них это был даже не анекдот. Это была блажь. Господская придурь. Немец рехнулся, а князь ему потакает. Из пистолета на полверсты? Да хоть из пушки – и то надо постараться.

– Ну, чего застыли? – рявкнул я, включая режим «злобный фельдфебель». – Выполнять! Бегом марш!

Николай кивнул в знак согласия.

– Слушаюсь! – гаркнул унтер, давясь смехом, и они потрусили по снежной каше вдаль, таща щиты. Я видел, как трясутся их плечи. Пусть смеются. Смех продлевает жизнь. А вот незнание баллистики ее укорачивает.

Пока они месили грязь, превращаясь в маленькие точки на опушке, я положил сверток на плоский камень, служивший нам импровизированным столом.

Развязал узлы. Холстина упала.

Вот они. Три черных змеи. Воронение тускло блеснуло под свинцовым небом, словно впитав в себя всю мрачность погоды.

Я взял первый штуцер. Холод металла обжег пальцы.

– Номер один, – прошептал я.

Николай подошел ближе. Он стоял на шаг позади, заложив руки за спину и смотрел на винтовку не отрываясь.

Я оттянул курок на предохранительный взвод. Щелк. Тульский механизм, перебранный нашими руками, работал как швейцарские часы. Открыл полку, проверил затравку. Чисто.

Заглянул в ствол, повернув его к свету. Нарезы. Семь спиральных дорожек, уходящих в темноту. Чистые, без пылинки.

Пора.

Ветер рвал полы кафтана, но мне было жарко. Жарко от адреналина и того липкого, животного страха, который накрывает любого инженера в момент первого пуска системы. Особенно если эта система – трубка с порохом, которую сейчас предстоит проверить на разрыв.

Я достал из подсумка мерку. Сегодня мы не экономили. Двойная навеска.

Николай, стоявший рядом, нахмурился, увидев, сколько «черного песка» я сыплю в ствол. Вернувшиеся унтер‑офицеры, которые до этого давились смехом, перестали улыбаться. Они, может, и не знали баллистики, но понимали, что такое передоз пороха в казенной части. Это гарантированная смерть ствола. Или стрелка.

Я загнал пулю. С нажимом, чтобы села плотно, врезавшись юбкой в нарезы еще до выстрела. Газы должны работать на давление, а не свистеть в зазоры.

– Отойдите, – скомандовал я, не оборачиваясь.

Мы соорудили импровизированный станок. Две рогатины, вбитые в мерзлую землю, держали ложе. Приклад упирался в мешок с песком, чтобы отдача не швырнула винтовку в грязь.

Я привязал к спусковому крючку длинную бечевку. Грубая пенька, которой обычно перевязывают тюки с сеном, сейчас казалась мне нитью судьбы.

– Ваше Высочество, за бруствер, – мой голос лязгнул металлом. – Живо.

Николай не спорил. Он видел мое лицо. Он спрятался за нашими мешками с песком, выглядывая оттуда одним глазом. Бледный, губа закушена до белизны. Он понимал: сейчас решается, кто мы – гении или самоубийцы. Если ствол разорвет, осколки станут шрапнелью. Тульская сталь полетит во все стороны, и никакие молитвы не спасут.

Я отошел на десять шагов. Взял конец веревки в руку. Намотал на кулак.

Тишина на полигоне стала звенящей. Даже ветер, кажется, стих, чтобы не мешать.

– С Богом, – прошептал я.

И дернул.

БА‑БАХ!

Звук был не хлесткий, как у обычного мушкета, а утробный и раскатистый. Облако грязно‑белого дыма окутало рогатины. Винтовка дернулась в своем ложе, как припадочная, взрыла прикладом песок, подпрыгнула и замерла, окутанная гарью.

Секунда тишины.