Я сделал еще шаг. Расстояние сокращалось.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в его карту, подойдя вплотную к столу и нависая над ним, — Александр обычно проходит по северной галерее. Тут нет караульных после полуночи, пост снимают для пересменки. И дверь… дверь в сад закрывается только на один засов, старый, ржавый. Пнешь — и открыто.

Он наклонился ниже, почти касаясь носом бумаги, следя за моим пальцем, как кобра за дудочкой факира. Его лицо оказалось в тридцати сантиметрах от столешницы, шея открылась, напряженная и беззащитная.

В этот момент внутри меня что-то переключилось. Не мозг — мозг человека из двадцать первого века как раз орал благим матом: «Стой! Ты что творишь⁈ Это статья 105 УК РФ и четвертование по Соборному уложению!». Переключилось тело.

Тело холопа, дворового мужика, в которое меня забросило. Тело, привыкшее к грубой работе, к дракам стенка на стенку, к быстрым, злым движениям, к тому, что иногда в жизни нет времени на раздумья и рефлексию. Руки сработали быстрее логики.

Левая скользнула вперёд, хищно и точно. Я захватил его подбородок снизу, жестко вжимая пальцы в скулы, фиксируя голову в неестественном положении. Он даже не успел дернуться. В его глазах мелькнуло искреннее, детское удивление — мол, ты чего?

Правая ладонь легла на затылок, ощутив под пальцами жесткие, коротко стриженые волосы, похожие на проволоку.

Рывок.

Резкий, на излом, коротким вращательным движением.

Хруст. Сухой, негромкий, почти деликатный звук — так ломается сухая ветка березы в зимнем лесу, когда на нее наступаешь сапогом.

Тело обмякло мгновенно, словно кто-то перерезал нити марионетки или выдернул главную пружину из механизма. Он осел на стол тяжело, мешком, уткнувшись лицом в собственную карту Зимнего дворца, по иронии прямо в то место, где был нарисован кабинет Императора.

Свеча в бутылке мигнула от движения воздуха. Тени на стенах дернулись в испуганном танце и замерли, словно свидетельствуя преступление.

Я отшатнулся, разжимая руки. Меня трясло.

Я стоял над мертвым телом и дрожал, глядя на свои ладони. Я только что убил человека. Не в бою, не в компьютерной игре, не в фантазии. Я свернул шею живому существу.

В горле стоял ком, во рту пересохло, а сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки подвала. «Я убийца, — стучало в висках. — Я убийца». Но где-то на задворках сознания холодный голос рассудка уже шептал другое: «Ты не убийца. Ты ликвидатор угрозы. Ты защитил проект. Ты защитил Николая. Если бы ты вышел отсюда, он бы убил Императора. Или тебя. Или обоих».

Взгляд упал на карту. Чернила, отмечающие посты охраны, расплывались под щекой мертвеца, превращаясь в зловещее пятно.

Нужно уходить.

Я заставил себя сделать вдох, быстро огляделся осматривая помещение. На столе, рядом с остывающей рукой заговорщика, лежало то самое серебро — рубль, которым он пытался купить мою лояльность. И бутылка сивухи.

Машинально, повинуясь какому-то дикому инстинкту мародера, я сгреб монету в карман. Не ради наживы, а чтобы не оставлять улик. Потом схватил карту. Выдернул ее из-под головы мертвеца — тот качнулся, но не упал, оставшись сидеть в своей жуткой позе спящего часового.

Карту я сунул за пазуху. Это была не просто бумажка — это был компромат, список явок и паролей, план перехвата. Если она попадет к Ламздорфу или, не дай бог, к подельникам этого — мне конец. Ее нужно сжечь. В печи, в моем личном крематории для опасных тайн.

Тишина в подвале звенела, натянутая до предела, как струна скрипки перед тем, как лопнуть и хлестнуть по пальцам. Я слышал собственное дыхание — рваное, сиплое, будто только что пробежал спринт с полным рюкзаком серверного оборудования. Где-то в дальнем углу монотонно капала вода. Кап… кап… кап… Чертов метроном.

Мои руки висели вдоль тела плетьми. Я смотрел на них, пытаясь осознать, что эти ладони, привыкшие стучать по клавишам и держать стаканчик с латте, только что погасили жизнь. Нет, не я. Это сделало тело. Тот самый дворовый мужик, чью оболочку я занял. Существо, для которого свернуть шею курице к обеду или придушить в драке соперника было таким же бытовым навыком, как для меня — нажать Ctrl+Z. Вот только отмены действия здесь не предусмотрено.

Секунды утекали. За дверью, в темном коридоре, переминался с ноги на ногу мой провожатый. Наверняка уже начал нервничать. Сейчас докурит и решит заглянуть.

Я завертел головой, осматривая комнату. Свеча догорала, бросая пляшущие тени на остывающее лицо моего «нанимателя». Стол завален бумагами. Труп.

В углу — свалка хлама. Мешки, куча какого-то тряпья, моток веревки и — о чудо — кочерга. Чугунная, добротная, с загнутым крюком. Она стояла у холодной буржуйки, словно ждала своего выхода на бис.

Я перехватил кусок железа поудобнее. Холодный металл лег в ладонь, как влитой. Это вам не шпага с вензелями и не изящный стилет для дуэлей на рассвете. Это грубый, но убедительный аргумент, не требующий долгих дискуссий. Убивать второго мне не с руки. Лишний труп — лишние вопросы, а вот глубокий нокаут мне подойдет идеально.

Нужно действовать.

— Эй! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал одновременно властно и нетерпеливо. — Сюда! Живо!

Скрип дверных петель прозвучал в тишине подвала как одиночный выстрел. Серый сунул голову в проем, щурясь с яркого (по местным меркам) света в наш полумрак. Он увидел фигуру за столом — «главный» сидел, уткнувшись носом в столешницу, вполне натурально изображая глубокую алкогольную отключку.

Провожатый шагнул внутрь. Правая нога переступила порог. Тело оказалось в «мертвой зоне», открыв незащищенный затылок.

Я шагнул из тени, вкладывая в удар вес всего тела.

В самый последний миг, когда металл уже рассекал воздух, спина Серого дернулась. Инстинкт? Или ветерок от моего замаха коснулся его шеи? Он не оглянулся — он просто резко, по-звериному ушел вниз и в сторону.

Кочерга со свистом рассекла пустоту в каком-то сантиметре от его уха, лишь чиркнула по плечу.

Черт!

Серый развернулся мгновенно, пружинисто и без лишней суеты. В его глазах не было страха, только холодный расчет и злость. Опытный. Явно не просто сторож, а из тех, кто привык, что в темных углах может ждать смерть.

Он бросился на меня молча, без крика.

Я попытался ударить снова, наотмашь, но он, гад, нырнул под руку. Жесткий удар кулаком прилетел мне в солнечное сплетение. Воздух со свистом вылетел из легких, перед глазами поплыли черные круги. Вторая его рука вцепилась мне в горло.

Мы повалились на грязный пол. Кочерга звякнула, отлетев в сторону.

Он был тяжелее. И, судя по хватке, сильнее. Пальцы у него были как стальные клещи, они вдавились в кадык, перекрывая кислород. Я захрипел, чувствуя, как в голове начинает гудеть набат. Он давил медленно, глядя мне прямо в глаза. Профессионально душил, сволочь.

Паника попыталась поднять голову, но я загнал ее пинком обратно. Не сейчас.

Моя рука шарила по полу в поисках хоть чего-то, пока вторая безуспешно пыталась разжать его захват. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Обломок доски? Плевать.

Я ударил его этим куском дерева по предплечью, метя в локтевой нерв. Он зашипел сквозь зубы, хватка на секунду ослабла. Этого мига мне хватило.

Я рванулся, опрокидывая его на бок, и, не теряя ни секунды, вогнал большой палец ему в глазницу. Глубоко, до упора.

Грязно? Да. Не по-джентльменски? Плевать я хотел. Когда тебя убивают в подвале, кодекс чести можно использовать разве что как туалетную бумагу.

Серый заорал дурниной, отпуская мою шею и закрывая лицо руками.

Я откатился, вскочил на ноги, пошатываясь и жадно глотая затхлый воздух. Кочерга валялась рядом. Я подхватил ее.

Он пытался встать, мотая головой, из глаза текла слеза вперемешку с чем-то бурым.

— Лежать! — прохрипел я и опустил железяку ему на затылок.

Глухой, влажный звук удара.

Серый обмяк и уткнулся лицом в гнилые доски.