— Ну? — поторопил он. — Я жду.

Его палец постукивал по грубой бумаге, прямо по тому месту, где на схеме угадывались личные покои Императора. Тук. Тук. Тук. Звук напоминал тиканье часового механизма бомбы, к которой я, кажется, привязан скотчем.

Я медленно подошёл к столу. Главное — не суетиться. Если я сейчас начну лебезить, он меня раскусит. Этот человек, судя по выправке, привык командовать полком, а не кружком кройки и шитья. Он волк, и с ним нужно вести себя как вожак другой стаи, случайно забредший на чужую территорию.

— Карта дрянь, — бросил я небрежно, даже не пытаясь скрыть презрения.

Офицер дёрнулся, словно от пощёчины. Его брови сошлись на переносице.

— Что?

— Я говорю, схема ваша — говно, ваше благородие, — я ткнул пальцем в бумагу, намеренно запачкав её сажей с рукава. — Кто это рисовал? Пьяный писарь по памяти? Здесь нет половины переходов. Вот тут, — я указал на северное крыло, — три месяца как перегородку поставили. А здесь, у эрмитажного перехода, караул удвоили ещё на прошлой неделе.

Это был риск, но риск просчитанный. Я бил его информацией. Детализацией. Тем, чего у них, сидящих в этом крысином подвале, не было и быть не могло. Я продавал ему свою осведомлённость по самому высокому тарифу.

Офицер замер. Он смотрел на карту, потом на меня. В его глазах недоверие боролось с жадностью. Ему нужны были эти данные. Жизненно нужны.

— Откуда знаешь про перегородку? — тихо спросил он.

— Я её сам обходил, когда дрова таскал, — соврал я, не моргнув глазом. — Я ж теперь не просто у двери стою. Я внутри системы. Я воздух там грею, понимаешь? А тепло нужно всем. И солдатам в караулке, и лакеям в буфетной, и самому…

Я многозначительно замолчал, давая ему додумать.

Он клюнул. Медленно, как щука на блесну, но клюнул. Напряжение в его плечах чуть спало. Он расслабился.

— Значит, удвоили караул… — задумчиво протянул он. — Это плохо. Это усложняет задачу. А смена когда?

— В четыре утра. Самое сонное время. Но там теперь не просто солдаты. Офицер дежурит. Причём не из тех, что в карты режутся, а из «аракчеевских». Лютые. Муха не пролетит.

Я нёс полную отсебятину, мешая правду с вымыслом в пропорции один к трём, как плохой бармен мешает коктейли. Мне нужно было запугать его сложностью задачи. Заставить сомневаться. Перенести сроки. Если они решат действовать сегодня или завтра — мне конец.

— А сам… Он? — Офицер подался вперёд, и пламя свечи отразилось в его зрачках двумя крохотными пожарами. — Где спит? В парадной или в малой опочивальне?

Вот он, главный вопрос. Координаты цели.

У меня пересохло в горле. Если я скажу правду, я стану соучастником цареубийства. Если совру и они проверят — меня найдут в Неве с камнем на шее.

Нужно было дать ответ, который устроит всех, но ни к чему не приведёт.

— По-разному, — уклончиво ответил я. — Он, знаешь ли, тоже не дурак. Чует неладное. Бывает, свет в кабинете горит до рассвета. А бывает — темно, тихо, вроде и нет никого, а на самом деле…

— Что «на самом деле»? — его голос стал требовательным.

— А на самом деле он у брата часто сидит. У Николая Павловича.

Я ввёл в уравнение новую переменную. Николая. Это был щит. Никто в здравом уме не полезет убивать Императора в покои наследника (ну, почти наследника), где полно охраны и совсем другая логистика.

Офицер поморщился.

— К щенку ходит… Это неудобно. Там вход отдельный, подходы просматриваются.

— Вот и я говорю, — подхватил я, развивая успех. — Лезть сейчас — самоубийство. Охрана на взводе. Ламздорф лютует, ищет крамолу под каждой кроватью. Если сунетесь на этой неделе — положат всех в коридоре, даже пискнуть не успеете.

— Ты нас трусости учить вздумал, холоп? — вдруг вызверился он, ударив ладонью по столу. Свеча подпрыгнула. — Мы не за свои шкуры трясёмся! Россия гибнет! Тиран продаёт нас французам! А ты мне про охрану поёшь?

Ага. Идейный. Самый опасный вид. Ему плевать на логику, ему нужна жертва.

— Не трусости, ваше благородие, — я сделал лицо кирпичом. — А тактике. Вы ж военный человек, должны понимать. Штурм без рекогносцировки — это мясорубка. Я вам, как своему, говорю — не время сейчас. Надо выждать. Пусть успокоятся. Пусть бдительность притупится.

Он смотрел на меня сверлящим взглядом, пытаясь найти подвох. Я стоял смирно, изображая преданного делу (и, видимо, деньгам) агента. В голове крутилась только одна мысль: «Верь мне, идиот. Верь мне и отложи свои кинжалы хотя бы на месяц. Дай мне время закончить штуцер. Дай мне время предупредить, но так, чтобы не подставить свою шею».

— Выждать… — прошипел он. — Мы и так ждём слишком долго. Каждый день промедления — это позор.

Он резко встал и прошёлся по тесной каморке. Три шага туда, три обратно. Как зверь в клетке.

— Ладно, — бросил он, не глядя на меня. — Может, ты и прав. Если там всё так плотно, как ты поёшь… Рисковать я не имею права. Нам нужен верный шанс. Один удар — и всё кончено.

Я едва сдержал выдох облегчения. Сработало.

— Но ты, — он резко развернулся и ткнул в меня пальцем, — головой отвечаешь. Ты теперь наши глаза и уши. Будешь докладывать обо всем. Кто пришёл, кто ушёл, когда смена, когда Император в сортир ходит. Понял?

— Так точно, — гаркнул я, невольно выпрямляясь.

— И вот ещё что… — он подошёл вплотную. — Про схему ты прав. Дрянь схема. Нарисуешь новую. Подробную. Со всеми твоими «перегородками» и постами. Срок — три дня. Принесёшь сюда же. Петьке передашь, — он кивнул в сторону двери, за которой остался «Серый».

Три дня. Это вечность. За три дня можно успеть сбежать в Америку, изобрести пулемёт или умереть от простуды.

— Сделаю, — кивнул я. — Только бумага нужна. И карандаш. А то там с этим строго, каждую страницу считают.

Он сунул руку в карман сюртука и вытащил серебряный рубль. Бросил его на стол. Монета со звоном прокатилась по доскам и замерла, сверкая тусклым боком в свете свечи.

— Купишь. И вот ещё что… на, выпей. А то рожа у тебя слишком уж трезвая для того, кем ты прикидываешься.

Он достал из-под стола пыльную бутылку без этикетки и грубо плеснул мутную жидкость в кружку.

— Пей. За успех нашего дела.

Это была проверка. Отказ вызовет подозрение. Алкаш никогда бы не отказался от халявной выпивки.

Я взял кружку. Пахнуло сивухой так, что у меня заслезились глаза. Господи, как же они это пьют? Это же растворитель для краски, а не напиток.

— За матушку-Россию, — буркнул я и, зажмурившись, опрокинул содержимое в глотку.

Огненный шар прокатился по пищеводу, выжигая всё на своём пути, и взорвался в желудке маленькой атомной бомбой. Я закашлялся, вытирая губы рукавом. Эффект был мгновенный — в голове зашумело, ноги стали ватными. Зато аутентичность была соблюдена на сто процентов.

— Что еще узнал? Столько времени там пробыл!

Я начал говорить. Медленно, обстоятельно, с деталями, словно разматывал клубок спутанных ниток. Мне нужно было тянуть время, подбираясь к столу, и одновременно выглядеть убедительно, как продавец подержанных колесниц, втюхивающий хлам доверчивому патрицию. Я плел паутину из правды и лжи, смешивая реальные детали — расположение коридоров, которые знал как свои пять пальцев, скрип половиц в переходе, запах воска в предбаннике — с полной чушью о передвижениях Императора.

— Государь в ближайшие дни планирует выезд в Гатчину, — выдохнул я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Через Московскую заставу. С ним будет лишь малый конвой, человек пять, не больше. Он любит, знаешь ли, на рассвете, когда город еще спит и туман с Невы глаза застилает. Романтика, мать его…

Мой «наниматель» слушал, и я видел, как его зрачки расширяются, жадно глотая каждое слово. Пальцы его правой руки снова начали выбивать по столешнице нервную дробь, а кадык подрагивал при каждом глотательном движении, будто он пытался проглотить кусок сухого хлеба.

Я чувствовал его нетерпение. Жадность. Он годами ждал этого момента — той самой секунды, когда хаотичные обрывки информации сложатся в план, в дату, в час, в конкретную точку на карте, где можно будет нанести удар. Он был одержим этой идеей. Я видел эту одержимость в каждой глубокой морщине на его лице, в каждом нервном тике под глазом. Этот человек потерял всё: карьеру, положение при дворе, может быть, семью или имение. Александр в его глазах был не помазанником Божьим и не Благословенным, а отцеубийцей, узурпатором, укравшим трон у его благодетеля Павла. И теперь этот призрак прошлого сидел в сыром подвале, в двух верстах от Зимнего, и готовился свести счеты с историей.