Мальчик оказался проницательнее всех жандармов Аракчеева. Он подошел к самой опасной черте. Он почувствовал мою чужеродность не через отсутствие документов, а через масштаб идей.

Нужно было отвечать. Немедленно и естественно.

Я заставил себя улыбнуться, хотя губы одеревенели.

– У меня просто хорошее воображение, Ваше Высочество. Инженерная болезнь. Когда понимаешь, как работает рычаг, легко представить два рычага. А потом десять. Это не пророчество, это экстраполяция.

Слово «экстраполяция» прозвучало весомо и научно.

Николай не стал настаивать. Он кивнул, принимая объяснение, но в глубине его глаз остался тот же немой вопрос. Он не поверил до конца, но решил не копать. Пока.

Мы снова замолчали, слушая вой ветра.

Каждый думал о своем. Николай – о колоссальной стройке, которая ему предстоит, о грузе ответственности, который только что стал еще тяжелее. Я – о будущем, которое я пытаюсь изменить.

Мы на верном пути. Штуцеры – первый кирпич. Гальваника – второй. Но здание Империи огромно, и оно стоит на зыбком песке. А горизонт уже затянут тучами. Двенадцатый год приближается. Если Наполеон перейдет Неман раньше, чем мы успеем запустить маховик реформ… Все эти чертежи станут пеплом.

Николай вдруг встал. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо.

– Спасибо, Максим.

– За что, Ваше Высочество? За сказки о железных дорогах?

– Нет. За всё.

Он произнес эти два коротких слова просто, без пафоса, без великокняжеской интонации. Но я почувствовал их вес.

Я кивнул ему в ответ, чувствуя комок в горле.

– Работаем, Ваше Высочество. У нас еще очень много дел.

Суббота подкралась незаметно, как дедлайн в пятницу вечером. Весь декабрь мы жили в режиме осажденной крепости, отбиваясь от учебников и рапортов Ламздорфа, и этот вечер должен был стать нашей маленькой передышкой. Глотком чистого, нефильтрованного воздуха свободы.

Я готовил мастерскую с тщательностью, достойной мишленовского ресторана. Только вместо фуа‑гра и трюфелей в моем меню были сульфаты, хлориды и чистый восторг.

На длинном верстаке, там, где обычно лежали чертежи и напильники, выстроился ряд глиняных чаш. В каждой – свой секрет. Медный купорос – синий, как летнее небо. Хлорид стронция – белый, невзрачный порошок. Борная кислота. Железные опилки, которые мы с Ефимом напилили утром из старого обруча.

– Красиво, – оценил Кузьма, заглядывая через плечо. – Как у аптекаря. Только бы не рвануло, а, герр Максим?

– Не рванет, – успокоил я его, расставляя спиртовки. – Это химия мирная.

Дверь скрипнула ровно в семь. Я ожидал увидеть одного Николая, уставшего и мрачного, как обычно по субботам. Но он пришел не один.

За его спиной, стараясь ступать неслышно, проскользнул Михаил. Младший брат, вечный хвостик, чьи глаза сейчас были круглыми от предвкушения запретного плода.

– Я взял его, – просто сказал Николай, снимая шинель. – Ему тоже тошно. Ламздорф сегодня заставил его три часа стоять в углу за то, что Миша нарисовал карикатуру на учителя французского.

Я посмотрел на мальчишку. В двенадцать лет стоять в углу три часа – это пытка, способная убить любовь к чему угодно, кроме мести.

– Правильно сделали, Ваше Высочество, – кивнул я. – Проходите, Михаил Павлович. У нас тут сегодня не урок, а… скажем так, демонстрация возможностей материи.

Я подошел к окнам и плотно закрыл ставни. Мастерская погрузилась в густую темноту.

– Смотрите, – тихо сказал я.

Я поднес лучину к первой спиртовке. Пламя занялось ровным, почти невидимым голубым светом.

– Медь, – объявил я, бросая щепотку купороса в огонь.

Вспышка была мгновенной. Огонь окрасился в глубокий, насыщенный изумрудно‑зеленый цвет. Он не просто горел – он гудел, выбрасывая языки, похожие на северное сияние, запертое в банке. Тени на стенах стали зелеными, словно мы оказались в пещере горного короля.

Михаил ахнул так громко, что эхо отскочило от сводов. Он вцепился в рукав брата обеими руками, не в силах оторвать взгляд.

– Это что? – прошептал он. – Колдовство?

– Нет, Миша, – ответил Николай, не отрываясь от огня. – Это частицы меди. Они очень мелкие и так отдают свет. Макс объяснял.

Я улыбнулся в темноте. Запомнил.

– А теперь – стронций, – я зажег вторую чашу.

Зелень сменилась багрянцем. Густым, кроваво‑красным пламенем. Огонь бился в чаше, как живое сердце.

– Бор, – скомандовал я, переходя к третьей чаше.

Мастерскую залило призрачно‑зеленым, мертвенным светом, от которого кожа у всех стала казаться восковой, а предметы потеряли объем.

– Жутко… – прошептал Михаил, но не отвернулся.

– А теперь – самое вкусное. Звезды.

Я взял длинным пинцетом моток тонкой стальной проволоки – той самой, что мы использовали для обмотки формы при гальванике. Рядом стояла колба, в которую мы накануне с Ефимом загнали чистый кислород, полученный электролизом.

Я раскалил кончик проволоки на спиртовке докрасна и быстро опустил его в колбу.

Эффект превзошел все ожидания. Сталь вспыхнула. Ослепительно белые искры, ярче солнца, брызнули во все стороны, ударяясь о стекло колбы и осыпаясь на дно раскаленными каплями. Это был карманный метеоритный дождь, рождение сверхновой на столе верстака.

Михаил захохотал и захлопал в ладоши, подпрыгивая на месте.

– Еще! Макс, еще!

Николай улыбался. Я смотрел на него и понимал: к черту баллистику. К черту логистику и экономию овса. Вот это – эти пять минут чистого восторга – были нужнее ему, чем все мои лекции. Чтобы строить великую империю, нужно уметь удивляться. Нужно помнить, что мир не серый.

– И финал, – я отставил колбу. – Дыхание дракона.

В последней чаше лежала медная стружка. Я взял склянку с концентрированной азотной кислотой.

– Не вдыхать, – предупредил я строго. – Это не духи.

Капля упала на металл. Жидкость зашипела, забурлила, мгновенно меняя цвет на ядовито‑зеленый. А вверх, клубясь и расширяясь, пополз густой, тяжелый буро‑рыжий дым. «Лисий хвост», как его назовут потом химики. Он поднимался кольцами, зловещий и красивый своей хищной красотой.

– Как дракон дышит… – прошептал Михаил, провожая взглядом рыжее облако, ползущее к неплотно закрытой ставне.

Николай медленно повернулся ко мне. Лицо его в свете догорающих спиртовок было серьезным, но счастливым.

– Ты помнишь ту ночь? – спросил он тихо. – У снежной крепости? Когда мы запускали фейерверк?

– Помню, Ваше Высочество. Каждую секунду.

– Ты тогда сказал, что наука может быть красивой.

Он замолчал, глядя на остывающую чашу с медью.

– Я тогда не поверил до конца. Думал, ты меня просто утешаешь. А теперь верю. Спасибо, Макс.

Эйфория от «драконьего вечера» выветрилась быстрее, чем запах азота из мастерской. Реальность, в лице Карла Ивановича, постучалась в дверь уже на следующее утро.

Управляющий выглядел так, словно проглотил лягушку. Он мялся на пороге, теребя пуговицу сюртука, и старательно отводил глаза.

– Беда, герр Максим. Ох, беда.

– Что стряслось? – я отложил чертеж. – Опять угля не хватает?

– Хуже. Угля хоть завались. Генерал наш, Матвей Иванович… Он вчера аудиенции у Марии Федоровны добился. Личной.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ламздорф. Старый паук не дремал.

– И что? Жаловался на плохой аппетит Великих Князей?

– Кабы так! Он рапорт представил. Толстый такой, перевязанный ленточкой. «О категорическом несоответствии учебных занятий Великих Князей стандартам благонравного воспитания».

Карл Иванович понизил голос до шепота, хотя в мастерской, кроме нас, никого не было.

– Там, говорят, всё расписано. И полигон ваш, и стрельбы эти снайперские, и химия… Особенно химия. Но самое поганое – он про Михаила Павловича написал. Мол, младший брат «подвергается дурному влиянию через бесконтрольное общение с лицами низкого происхождения и сомнительной репутации».