У меня отлегло от сердца. Триста штук. Это уже батальон. Это реальная сила.

– Качество? – коротко спросил я.

Потап усмехнулся, и глаза его хитро блеснули.

– А вы сами гляньте. Я пару штук прихватил, с самого верха. Тех, что лично через ваши кольца прогонял.

Он кивнул на увесистый сверток, который Ефим уже затащил с крыльца.

Мы развернули промасленную мешковину. Внутри, тускло поблескивая металлом, лежали два ствола. Я взял один. Холодная сталь обожгла пальцы, но это было приятное жжение.

Я поднес ствол к свету лампы. Заглянул внутрь. Спирали нарезов уходили в темноту ровными линиями. Ни задиров, ни сколов. Поверхность была отполирована не до зеркального блеска, который вреден в бою, а до того благородного матового состояния, которое говорит о правильной обработке.

– Ваши калибры – просто чудо, – с уважением загудел Потап, разминая замерзшие пальцы. – Заводские поначалу ругались, мол, «немецкую муштру развел». А потом поняли. Разброса‑то почти нет! Пулю берешь из кучи наугад – а она в ствол идет как к себе домой. Плотно и главное без молотка.

Я провел подушечкой большого пальца по казенной части. Геометрия была идеальной. Никакой «ручной подгонки напильником», когда каждая деталь уникальна и не подходит к другому ружью. Это был стандарт.

– А как станок? – спросил я, не отрывая взгляда от металла. – Дерево не дробит?

– Обижаете! – Потап махнул рукой. – Выкинули мы дерево. Сделали, как вы в письме чертили. Чугунная станина. Тяжеленная, зараза, четыре мужика еле ворочают, зато стоит мертво. Сверло идет – как по маслу. Быстрее делать стали втрое, Архипка только успевает заготовки подносить.

Я кивнул. Инженерное решение победило традицию. Масса гасит вибрацию – закон физики, который работает и в Туле, и в Берлине.

– А вот еще гостинец, – Потап порылся в недрах своего необъятного тулупа и вытащил небольшую деревянную шкатулку.

Внутри лежала пулелейка.

Она была отлита из бронзы по нашей гальванической матрице. Поверхности смыкания были подогнаны так плотно, что шов едва угадывался.

– Отлили пробную сотню, – доложил Потап. – Вот.

Он высыпал на верстак горсть свинцовых пуль.

Я взял одну. Потом достал из ящика стола нашу, «первую», отлитую еще летом в старую форму. Положил рядом.

Разница била по глазам. Старая пуля была немного кривоватой, с заметным швом от стыка половинок, с легкими наплывами. Новая выглядела как заводское изделие двадцать первого века. Симметричный конус, с идеально ровными поясками и гладкое донце.

Аэродинамика не прощает микроскопических огрехов. Кривая пуля на дистанции в пятьсот метров уйдет в сторону на сажень. Эта полетит туда, куда смотрит стрелок.

Николай появился через час. Видимо, новость о приезде Потапа долетела до его покоев быстрее, чем я успел послать записку. Он влетел в мастерскую, забыв про уставную сдержанность.

– Ну⁈ – только и выдохнул он, глядя на нас горящими глазами.

Потап снова поклонился, но Николай уже не смотрел на поклоны. Он схватил ствол. Его руки, мгновенно заняли правильное положение. Он взвесил его, проверил баланс, заглянул в канал ствола. На лице его, поверх мальчишеского восторга, проступило выражение серьезной, взрослой ответственности. Он держал в руках не игрушку, а аргумент Империи.

– Хорошо… – прошептал он. – Очень хорошо.

Он взял пулю из новой партии, покатал ее на ладони.

– Они одинаковые, Макс. Совсем одинаковые.

– Это и есть наша цель, Ваше Высочество. Однообразие боя. Командир должен знать: если он приказал взять прицел «три», то все триста ружей ударят в одну точку, а не рассыплют горох по всему полю.

Потап, откашлявшись, подал голос:

– Только вот, Ваше Высочество… Болтают в Туле.

Мы с Николаем переглянулись.

– Что болтают?

– Завод – он же как деревня, слухи сквозь стены ходят. Офицеры гарнизонные, что приемку ведут, глазами так и рыщут. Несколько раз подходили, спрашивали: «Что за заказ такой тихий? Почему калибр пехотный, а нарезка?» Я‑то молчу, Архипку припугнул, мастера, что с нами работают тоже язык за зубами держат, но шила в мешке не утаишь. Они чуют, что дело большое.

Я нахмурился. Утечка была неизбежна. Триста стволов – это не иголка в сене. К весне слухи дойдут до посольств. Французы, англичане… Они начнут задавать вопросы.

– Паника нам не нужна, – сказал я, барабаня пальцами по столешнице. – Но и молчать глупо. Молчание рождает самые дикие фантазии.

Николай повернулся ко мне, откладывая пулю.

– Что предлагаешь? Врать?

– Предлагаю управлять правдой. Если нельзя скрыть наличие новых ружей, нужно скрыть их назначение. Подготовим записку для Александра. Пусть официально объявят, что идет «плановая модернизация» или «эксперименты с уменьшенным зарядом пороха для экономии казны». Пустим слух, что мы просто ищем способ сберечь порох, а нарезы – так, баловство, побочный эффект.

– Туман войны? – усмехнулся Николай.

– Информационная завеса. Пусть думают, что мы скупердяи, а не новаторы. В Европе любят верить в русскую жадность и бестолковость. Подыграем им.

Вечер выдался ветреным. За окнами мастерской выла вьюга, швыряя горсти снега в стекло, словно пытаясь пробиться к теплу. В печи уютно потрескивали поленья.

Кузьма и Потап давно ушли спать. Мы остались вдвоем.

Николай сидел на высоком табурете, вертя в пальцах свой «талисман» – тот самый первый омедненный гвоздь, с которого началась наша гальваника. Он молчал уже минут десять, глядя на огонь, и я не мешал ему. В такие моменты в голове укладываются самые важные мысли.

– Максим, – наконец произнес он, не поворачивая головы. – А что будет дальше?

Вопрос прозвучал тихо, но в тишине мастерской он показался громче выстрела.

– В каком смысле?

– Штуцеры готовы. Весной они пойдут в войска. Гальваника работает, Потап наладил процесс. Мы победили Ламздорфа, убедили брата, сделали пули… А потом? Мы просто будем делать больше ружей?

Я отложил напильник.

– Нет, Ваше Высочество. Ружья – это… это проба пера.

– А что тогда книга?

Я подошел к окну, глядя в темноту, где кружилась метель.

– Энергия. Сейчас мы живем в мире мускулов. Лошадь тянет плуг, бурлак тянет баржу, кузнец машет молотом. Это мир, где сила ограничена выносливостью живого существа.

Я повернулся к нему.

– Дальше будут паровые машины. Огромные котлы, которые крутят колеса, не зная усталости. Железные дороги, которые свяжут Петербург с Москвой, а потом и с Китаем. Поезда, летящие быстрее ветра. Связь, которая передает голос по проводам мгновенно, как мысль.

Глаза Николая расширились. Он слушал, затаив дыхание.

– Заводы, – продолжал я, чувствуя, как меня самого захватывает эта картина. – Не такие, как в Туле, где мастер на глазок точит ствол. А огромные цеха, где машины делают машины. Где электричество освещает города, превращая ночь в день. Где крепостной мужик перестанет быть тягловым скотом, потому что тяжелую работу за него сделает пар.

Николай опустил взгляд на гвоздь в своей руке.

– Это… десятилетия работы.

– Да, Ваше Высочество! И поэтому вам нужно не просто научиться точить детали, а научиться строить систему, которая строит все остальное. Нельзя построить паровоз, если нет инженеров, способных его рассчитать, если нет школ, где этих инженеров учат и если нет законов, которые позволяют заводам расти.

– Строить людей… – пробормотал он.

– Да. Выковывать кадры, как мы куем сталь. Это куда сложнее, чем сделать штуцер.

В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь гудением огня. Николай смотрел на меня странным, пугающе‑проницательным взглядом.

– Знаешь, – сказал он вдруг очень тихо. – Иногда мне кажется, что ты видишь то, чего еще нет. Не просто мечтаешь, а… помнишь. Как будто ты там уже побывал. В этом будущем.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар.