— Нет, не очень, — возражает Светозара, хотя уже чёрт знает сколько не видела человеческого лица.

— Не бойся, нет ничего стыдного в том, чтобы потеряться в лесу. Мы все иногда заходим слишком далеко, и другим приходится нас искать.

Светозара стоит, разинув рот. Она сама не поняла почему, но ей здесь нравится. Есть что-то лёгкое и хорошее в беззаботности, с какой здесь гуляют девушки. Она бы тоже хотела чувствовать себя такой свободной.

— Хочешь присоединиться к нам? — спрашивает женщина. — Стать нашей сестрой?

— А вы кто?

— Не важно кто мы. Важно как мы живём, и что делаем. Разве тебе не хочется точно так же гулять, плясать и веселиться под луной?

— Хочется.

— Тогда оставайся, мы будем рады ещё одному человеку в нашей дружной компании.

Лица женщины по-прежнему не видно, костёр освещает лишь очертания её головы. Но даже в темноте можно понять, что она улыбается. Кажется, ей здесь и правда рады. Она хотела бы как другие танцевать вокруг костра, петь, плести венки. Но остаться Светозара не может: дома её ждут, и любят. Дедушка, двоюродные братья и сёстры — все расстроятся, если она не вернётся.

— Не могу. Мне надо домой.

— Тогда возвращайся, — грустно вздыхает женщина. — Но прежде тебе нужно поесть. Ты же совсем худая, бедняжка.

У костра Светозару накормили, напоили, даже помыли её водой из кувшинов, причесали, и одели в новую, чистую одежду. Негоже такой красивой девочке разгуливать как чучело. И уже в самом конце, когда её готовы были отпустить, всё та же женщина с невидимым лицом опускается на корточки и осматривает её ногу.

— Бедняжка… я чувствую твою боль.

— Мне не больно, — упрямо заявляет Светозара, хотя весь день проревела от того, что нога ноет.

Правая ступня опухла, из неё течёт какая-то странная белая жидкость. Каждый раз, когда наступаешь на ногу, хочется тут же упасть и продолжать лежать на земле. Удивительно, как она вообще дошла до этой поляны.

— Мы покажем тебе путь домой, девочка, — произносит женщина. — Но ты не сможешь дойти с такой раной.

— Вот блин!

Светозара очень боялась, что ей скажут что-то такое. Она и сама это знала, но отчаянно гнала эту мысль. А теперь взрослая, умная, сильная женщина поведала ей то, что очень не хотелось слышать.

— Я могу забрать всю твою боль без остатка. Хочешь?

— А это как?

— Тебе больше никогда не будет так больно, как сейчас. Ты больше никогда не будешь страдать. Только попроси и я заберу её у тебя.

— И тебе будет больно вместо меня?

— Да, — кивает женщина. — Разве не здорово? Отдай её, чтобы ты смогла дойти домой.

И Светозара отдала.

Всё, что у неё было, и даже больше.

Лёгкое прикосновение губ женщины к её лбу, и нога исцелилась. Зажила, будто и не было на ней никакого пореза. Боль ушла, на миг отразившись на лице женщины. Та сначала скривилась, после чего весело и задорно засмеялась.

Светозара отдала ей боль, но вместе с ней лишилась чего-то ещё. С тех пор она ни разу не почувствовала, как её кусает комар или жалит пчела. Крапива, осот, колючки: больше ничто не причиняло ей боль.

— Она сказала, что заберёт мою боль, чтобы я больше никогда не страдала. Они излечили меня и отправили домой, я обязана им жизнью. Без них я бы никогда не вернулась в Вещее.

— Они забрали вместе с болью что-то ещё? — спрашиваю. — Может быть другие чувства?

— Только боль, но это ничего. Хорошо, что я их тогда встретила.

— Что за херню ты несёшь? — возмущённо выдыхает Никодим. — Тебя же обокрали!

— В каком смысле?

— Ограбили, обнесли, обвели вокруг пальца. Та женщина свиснула твоё чувство. Не самое приятное, конечно, но оно твоё.

— Я бы так не сказала… они спасли мне жизнь. Если бы не эти женщины, меня бы уже лет пятнадцать как сожрали трупоеды. И я сейчас не сидела бы рядом с вами, а была бы вот этой травой.

Девушка для убедительности потопала ногой по земле.

— А ещё та женщина сказала, что я могу вернуться к ним когда захочу. И мы будем веселиться вместе. До сих пор помню голос той женщины: мелодичный, певчий. Никогда не слышала голос прекраснее. Её звали Ягмила.

— Так это те женщины помогли тебе в Тишае? Это у них ты просила помощи, чтобы освободить меня из лап Стихаря?

— Да.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю. — С тех пор.

— Нормально, — Светозара издаёт короткий смешок. — Всё в порядке, честно. Ну да, я больше не могу войти к человеку в дом без приглашения. Домовые видят, что я не совсем полноценный человек, но это ничего. Ни разу за всё это время не скучала по отданной боли.

— Я бы так не сказал, — возражает Никодим. — Они забрали у тебя ценную вещь. Это как если бы мы собрали всю рожь, а потом я забрал бы себе все зёрна, а тебе досталась бы одна солома.

— Коровам нравится жевать солому…

— Но ты-то не корова!

Кажется, наш разговор уходит не туда. Светозара и Никодим принимаются спорить, правильно ли она поступила, а я даже не знаю, чью сторону принять. С одной стороны, у Светозары и правда забрали не очень-то и много. К тому же её излечили и отправили домой. Без тех сумасшедших женщин моя подруга не сидела бы рядом со мной.

Пожалуй, я на её стороне.

Она сохранила жизнь, а это — самое главное. Без неё всё остальное не имеет значения. Пока девушка рассказывает о себе, я беру маленькую веточку и щекочу её по руке.

— Ты этого не чувствуешь?

— Чувствую, — отвечает Светозара. — С прикосновениями всё в порядке. Если ты понимаешь, о чём я.

— А вот так?

Я тыкаю шишкой в руку девушки несколько раз, пытаясь понять, в какой момент она перестаёт чувствовать усиливающееся давление. Оказывается, у неё забрали слишком много.

У человека есть множество чувств: зрение, слух, нюх. Способность чувствовать прикосновения — одно из них. Свет может быть слишком ярким и резать глаза. Звуки могут быть слишком громкими, доставлять боль ушам. Запахи могут быть неприятными. С прикосновениями всё точно так же.

Возьмём одно конкретное прикосновение и разделим его на шкалу по степени нажатия от одного до сотни. Например, шишка упирающаяся в руку. При степени нажатия в одну единицу — это будет восприниматься как едва ощутимое прикосновение. При степени нажатия в сотню — это будет очень сильная боль. Пятьдесят — средний показатель, при котором как раз начинается боль. То есть любой человек при касании с силой в тридцать единиц — ощущает шишку на коже, а при касании в семьдесят единиц — ему неприятно от доставляемой боли. Пятьдесят — порог, за которым нормальное касание становится болезненным.

И у Светозары забрали слишком много.

У неё забрали чувство прикосновения не от пятидесяти до сотни, а от сорока до сотни. Она не чувствует те прикосновения, которые являются сильными, но ещё не доставляют боль.

Всё это мы выяснили опытным путём, тыча сухой шишкой по очереди в меня, Светозару и Никодима.

— Чёрт побери! — взрывается Никодим. — Тебя и правда обокрали.

— Меня спасли, — снова отвечает Светозара.

На этот раз я согласен с Никодимом — это уже ни в какие ворота. Если жители леса пообещали ей, что заберут боль, то должны были забрать боль, а не её и чуть-чуть больше.

Нужно идти в лес и возвращать отобранное.

Многие люди наверняка отказались бы от возможности чувствовать боль. Особенно старики, у которых кости ломит. Это не совсем приятное чувство, но без него приятные кажутся не такими приятными. К тому же без него гораздо выше шанс умереть: укусит тебя змея ядовитая, а ты этого даже не узнаешь. Или поранишься, истечёшь кровью и не заметишь как потеряешь сознание.

Это могло произойти со Светозарой в Вещем, если бы мы вовремя не заметили рану у неё на спине после битвы с черномасочниками.

И почему она никому не сказала об этом раньше? Мы бы обязательно что-нибудь придумали. Я бы самолично пошёл в лес, чтобы найти этих воришек и потребовать назад украденное. Светозара могла бы рассказать об этом деду: Мелентий же на короткой ноге со старыми богами, уж он-то как-нибудь нашёл бы этих женщин и убедил отдать украденное чувство.