Позволяю это.

Вытягиваю руки вперёд и разрешаю пламени сорваться, но только вперёд, а не во все стороны, как оно само хочет.

Жёлто-оранжевая струя вырывается из кончиков пальцев, покрывает дом, слепит присутствующих людей. Соломенная крыша тут же вспыхивает, и с каждым мгновением загорается всё сильнее. Один за одним я поджигаю все три дома в этой деревне. Не останавливаюсь до тех пор, пока не убеждаюсь, что у кочевников больше не осталось укрытия.

Теперь, когда пламя задалось, только и остаётся с удовольствием смотреть на искры, поднимающиеся в ночное небо.

— Так их! — орёт кто-то.

— Бид шатаж байна! — доносятся изнутри голоса татар.

— Гарах хэрэгтэй!

— Тэд биднийг буудах болно!

— Готовьтесь! — раздаётся громкий приказ Егеря. — Луки вперёд!

Бедолаги, запертые в горящих домах, сейчас пытаются решить, что хуже: сгореть внутри или выбежать наружу и попытаться прорваться в лес, чтобы почти наверняка словить стрелу и копьё. Выбор не из лучших. Чем больше разгорается дом, тем меньше остаётся у них времени, чтобы подумать. Дым валит из окон, людям внутри приходится приседать к полу, чтобы не задохнуться.

Наконец, один из кочевников выбегает через дверь и сломя голову несётся в случайном направлении. К его несчастью, мы оцепили дома со всех сторон, поэтому так просто прошмыгнуть мимо ряда людей не получится. Сразу несколько стрел вонзаются ему в грудь, в бока, в ноги. После каждой он всё больше замедляется, пока не доходит до одного из наших воинов. В этот момент он, едва стоящий прямо, получает копьём в живот.

Следом за первым выскакивают ещё несколько, у одного из них горит спина. Все они ловят стрелы и падают, не сумев спасти свои жизни.

— Одоо! — кричат из крайнего левого дома.

Этому голосу вторят остальные, и вскоре крик раздаётся из каждой двери и окна.

— Одоо!

Словно по команде кочевники выбегают из своих домов, кашляющие, дымящиеся. Прямо на ходу они выстраиваются в небольшую ударную группу с целью прорваться наружу, прочь из деревни. К сожалению, именно этого мы и ждали: наши воины посылают в них стрелу за стрелой. По собравшейся в одном месте кучке людей это делать даже легче.

Чтобы воспрепятствовать их побегу, я заимствую силу одного из кочевников: умение заставлять других людей рыдать. Уж не знаю, зачем ему понадобилась эта сила, когда другие люди получали свои. Может, любил повредничать в детстве, пускать слёзы друзьям. Может, хотел заставить чёрствого человека из окружения почувствовать хоть что-то.

У него она жёлтой ступени, а во мне сразу становится синей. Все бегущие татары тут же начинают заливаться слезами прямо во время бега. Их глаза увлажняются, мешают смотреть нормально. Из-за этого они замедляются, разбредаются в разные стороны и больше не могут бежать одним строем. Слёзы не просто катятся из их глаз, а почти текут рекой.

— Урагша! — кричит один из татар, командир, скорее всего. — Битгий анхаар!

Одна из стрел тут же попадает ему в горло.

Остальные кочевники бегут дальше, но теперь они делают это в разнобой, да ещё и слишком медленно из-за торчащих стрел.

Когда стрела вонзается в тело, она доставляет такую адскую боль, что любое движение даётся с трудом. Сражаться, если торчит из живота, невозможно. Бежать — очень трудно и больно. Это получается только у тех, кто от страха почти потерял рассудок: они меньше чувствуют боль, поэтому могут пробежать даже с несколькими стрелами в теле.

Люди перед нами находятся в трезвом рассудке… или почти в трезвом. Они идут всё дальше, получают всё больше стрел. К тому моменту, когда оставшиеся на ногах доходят до оцепления, их остаётся всего шестеро. Все они изнывают от боли, истекают кровью и слезами, кашляют, дымятся. Люди всё ещё надеются выйти отсюда, оказаться далеко-далеко, в безопасном месте. Их надежда меркнет с каждым шагом, с каждой упавшей каплей крови.

Наши воины всех их закалывают копьями. В живых не остаётся никого.

На некоторое время в деревне становится тихо, только пламя горящих домов раздаётся в ночи. Короткая битва завершилась так же быстро, как и началась. Только множество тел остались лежать разбросанными по траве.

— Да! — вдруг, кто-то кричит над ухом.

— Так их!

Уставшие, грязные, натерпевшиеся от жизни в лесу, наши воины принимаются оглушительно радоваться этой победе. Мы не потеряли ни одного человека, в то время как три десятка татар больше нет.

Мы победили, а они проиграли.

Не то, чтобы в этой победе были сомнения хоть у кого-то: численный перевес, местность, внезапность — всё было на нашей стороне. Наши воины долгие ночи проводили в землянках рядом с чудищами, питались холодной едой, давно не видели родственников и не известно, увидят ли их вновь, поэтому даже маленькие победы сильно поднимают боевой дух. Показывают, что мы сражаемся не зря.

— Отступаем! — безжизненным голосом произносит Егерь.

Люди поднимают свои копья, вырезают из тел застрявшие стрелы с наконечниками. Всё под восторженные возгласы и смех. Некоторых из них до сих пор трясёт от напряжения, которое не проходит даже после завершения битвы.

Светозара, весь бой простоявшая сзади на окраине леса, подходит сзади.

— Ты не ранен? — спрашивает девушка.

— Всё нормально, — говорю. — Почти весь бой я простоял в стороне. Не уверен, что меня вообще увидели в этой темноте.

— Проверь, нет ли нигде ран.

— Всё нормально, честно.

— У тебя очень бледный вид, будто половину крови потерял.

— Я просто не люблю смотреть на мертвецов. Что-то неправильное в этом есть. Не знаю что.

Светозара всё равно обходит меня со всех сторон, чтобы убедиться, нет ли нигде торчащей стрелы ли ранения, которое я не заметил.

— Вы с Егерем в этом похожи, — произносит Никодим.

— В каком смысле?

— Он тоже в такие моменты становится молчаливым и задумчивым, хотя во всё остальное время его не заткнуть. Я, например, совсем другой. Я — воин.

— Ты-то? — с сомнением спрашивает Светозара.

— Да, — подтверждает Никодим. — Во мне дух воина, меня какой-то дурацкой кровью не проймёшь. И вообще, я любого прибью со спокойным сердцем, если будут угрожать моим близким.

— Ты слишком худой для воина.

— Я же не сказал, что я телом воин. Во мне его дух, это намного важнее.

— Разве ты не собираешься попом стать, как Игнатий?

— Одно другому не мешает. Можно быть одновременно и священнослужителем, и воином. Слышала про крестовые походы?

Мы стоим чуть в стороне и смотрим, как наши воины ходят по полю и собирают снаряжение. Их особо интересуют луки кочевников, а так же стрелы и кое-какое оружие, оказавшееся у них с собой: кинжалы, сабли, копья. Всё, что им самим уже не пригодится, а нам — очень даже. Лишнего оружия не бывает.

— Хорош болтать, — рядом с нами появляется хмурый Егерь. — Помогайте остальным и уходим.

— Куда спешить? — спрашивает Никодим. — Мы победили.

— Бережёного Бог бережёт. Знал бы ты, сколько раз меня спасала излишняя предосторожность, то не задавал бы таких вопросов. Не будем искушать судьбу и лишний раз задерживаться там, где опасно. Ещё, гляди, твари из лесу на наши голоса придут. Так что молча, спокойно, собираемся и двигаемся в путь.

— Мы так и собираемся воевать? — вздыхает Светозара.

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно спрашивает Егерь.

— Мы побили сегодня тридцать человек, но их же тысячи. У нас целый век уйдёт, чтобы всех их перебить вот так.

— А мы и не собираемся всех их побеждать. Достаточно только тех, кто занимается поддержкой основной армии. Ямщиков, фуражиров, гонцов, разведчиков. Мы должны сделать так, чтобы татарам у нас стало невыносимо. И с этим мы отлично справляемся. Поверьте мне… армия — это большая, неповоротливая вещь, которая сама по себе ничего не может. Без поддержки она даже не будет знать, куда идти. Мы убили тридцать, отняли у них лошадей, но ещё важнее, что армия у Новгорода теперь не будет знать, что там с армией у Владимира. Вот, что мы сделали. Подрезали им сухожилия, бросили песок в глаза, оглушили. Пусть теперь решают, что им делать.