«Как? В этой темноте собственные колени не увидишь».

«Если долго сидеть в темноте, глаза привыкают. Не мне вам, людям, это объяснять. Луны в небе достаточно, чтобы шевеление травы заметить».

«Он что-то делает?»

«Пока ничего, замер, напрягся. Пытается понять, был ли это ветер».

Лежу в траве неподвижно. Паршивый ночной охотник из существа, которое не умеет видеть в ночи. Любой кот справился бы здесь лучше. С другой стороны, жертва тоже в темноте не видит, поэтому наши шансы равны. Мои — подкрасться, его — заметить приближение.

«Кажется, успокоился», — произносит Веда.

«Дотянешься до него?»

«Проползи ещё немного».

Преодолев ещё немного пути по мокрой траве, я слегка приподнимаю голову и вижу, как впереди появляется летающее оружие прямо из воздуха. Раньше я превращал Веду в длинный меч, которым удобно рубить врагов на куски, поэтому считал, что в этот раз девушка поступит точно так же. Сегодня же она выбрала другую форму: короткий красный клинок с узким лезвием.

Из-за очень большого расстояния между нами ей понадобилось много времени, чтобы принять материальную форму. К тому же двигается она очень медленно.

Однако этого хватило. Веда в образе кинжала входит дозорному точно в шею: одно маленькое движение, и тот мгновенно расстаётся с жизнью. Он и сам, должно быть, не понял как всё произошло. Всё случилось так быстро, будто свечу задуть. Только что кочевник сидел на месте, а сейчас обмяк и всем весом привалился на стену дома. Проходящий мимо человек даже не поймёт, что он мёртв.

«Готово, – докладывает Веда. — Я всё правильно сделала?»

«Молодец».

Сейчас, когда мы вышли на открытый участок возле деревни, окружающее можно рассмотреть намного лучше. Кайково тянется влево и вправо, татары заняли три дома в середине. Только там виднеется свет в окнах.

Ещё один дозорный находится в стороне: прогуливается влево и вправо по огороду. С ним нам разбираться не пришлось.

В какой-то момент из травы поднимается один из наших мужиков. Емеля Сук. Здоровяк, достаёт из-за пояса нож и, схватив дозорного сзади, наносит удары ему в спину один за одним. В окружающей ночи клинок блестит каждый раз, когда входит и выходит из тела нашего врага. Понадобилось тридцать или сорок ударов, чтобы оборвать жизнь. Всё получилось грубо, долго и слишком открыто. Если бы не зажатый рот, то кочевник наверняка бы закричал и поднял тревогу. Однако всё удалось.

Сзади уже приближаются остальные.

Вся наша сотня под началом Егеря выходит из лесу, люди двигаются к домам мрачными тенями. Чуть дальше расправляются с другими дозорными.

— Тугшуур! — раздаётся голос в ночи.

Смех и болтовня в домах тут же прекращается.

— Тугшуур! — вопит один из кочевников, невидимый с моей позиции. — Тугшу…

Его вопль обрывается коротким вскриком.

Тревога поднята, но уже поздно: наши воины слишком близко, они в полной боевой готовности и полны желания убивать. Двое татар выбегают из разных домов, но тут же падают на землю, получив сразу несколько стрел в грудь. Одна из них зашла по самое оперение.

Несколько стрел вылетает из окон в сторону нашей сотни. Люди тут же прыгают в разные стороны: кто в траву, кто за дерево. Раздаются неразборчивые крики на незнакомом языке, кто-то кого-то пинает, силуэты мелькают перед огнём. Попавшие под обстрел татары хватают своё оружие, суетятся, выглядывают в окна, пытаясь понять, откуда на них идёт нападение.

Отовсюду.

Емеля Сук подпирает куском трухлявого бревна дверь одного из домов, не давая защитникам выйти наружу.

Сразу несколько наших воинов посылают в окна стрелу за стрелой, мешая вести ответную стрельбу. Даже мастерски владеющие луками кочевники не могут как следует прицелиться, когда над головой свистят стрелы. Позиция у них совершенно проигрышная: они в центре, а мы уже со всех сторон.

— Один прячется там, — раздаётся рядом голос Никодима.

— Что? — спрашиваю.

— Один иноземец засел в конюшне рядом с лошадьми вон там.

Парень указывает в сторону сарая неподалёку. Заимствую силу друга, чтобы своими глазами посмотреть на спрятавшегося человека. Стена сарая тут же исчезает, превращаясь в прозрачную перегородку. По ту сторону и правда сидит человек. В руках у него лук, но стрелять пока не хочет, чтобы не выдать себя. Скорее всего он занимался кормлением лошадей, запирал двери сарая на ночь.

К его собственному несчастью, мы его заметили.

Приказываю Веде принять форму длинного метательного копья. Девушка-дух тут же появляется в руке нужным мне оружием. Размахнувшись, запускаю её во врага. Копьё с лёгкостью пробивает деревянную стену конюшни, проходит сквозь грудь кочевника и зарывается глубоко в землю, точно и не было на пути никаких твёрдых предметов.

Мужчина удивлённо смотрит на пробитую грудь, пытаясь понять, что же с ним произошло. Долго его удивление не продлилось: он опускается сначала на колени, а затем падает на бок с дырой в сердце.

Веда снова возвращается в руку метательным копьём.

Очень удобно владеть оружием, которое с лёгкостью пробивает и дерево, и камень. При этом имея возможность видеть сквозь эти предметы. Это сводит на нет все попытки защитников спрятаться от нашей атаки. Я мог бы всех их пронзить копьём прямо через стены, но это было бы слишком легко для них. Для этой атаки Егерь задумал другой план, следуя которому враги не только расстанутся с жизнями, но и покажут остальным татарам, что никто с ними шутки шутить не будет.

Раз уж кочевники очень любят использовать страх в своих целях, то и мы будем использовать его против них. Они убивают простых крестьян, чтобы запугать наши армии, а мы не будем проявлять милосердия к ним.

— Огонь! — кричит Егерь. — Чёрт побери…

Наши воины, не занятые в сражении, выходят вперёд с факелами наготове. Они передают пламя друг другу. Постепенно в ночи загорается всё больше огоньков, точно маленькие жёлтые звёзды, непонятно каким образом оказавшиеся на земле.

— Сожгите этих сукиных детей! — кричит кто-то.

— Тэд бамбартай! — доносится из домов.

— Бид байна! Хурээлгэн!

— Цельтесь в окна!

Мы успели убить около десятка татар, но ещё больше до сих пор прячется в домах. Их лица периодически появляются в окнах и щелях приоткрытых дверей. Они пытаются понять, как им выйти отсюда живыми.

Никак.

Ужасно, должно быть, вести войну против людей, которые находятся на своей земле. Ты пытаешься убить как можно больше, но они убегают, прячутся в лесах, не вступают в открытое противостояние. Вы гоняетесь за ними, но поймать удаётся только холодные тени. А потом, когда вы уже расслабились, они выходят из лесов. И внезапно численное преимущество оказывается на их стороне.

Обречённые двадцать кочевников пытаются сделать хоть что-то против нашей сотни, но они все обречены. Среди них нет ни одного человека выше оранжевой ступени силы. Если бы они оставили на этой станции смены лошадей две сотни человек, тогда остались бы живы. Вот только даже у татар не найдётся столько людей: ставить по две сотни человек на каждые двадцать вёрст.

— Огонь! — повторяет приказ Егерь. — Не медлите!

— Как прикажете… — бормочу себе под нос.

Позади себя я чувствую Светозару. Она стоит на самой границе леса, а её сила огненной лентой тянется через пространство к деревне. Даже не оборачиваясь к девушке, я впитываю её силу, позволяю огню наполнить каждую частичку моего тела.

Пламя внутри меня горячит, распирает, хочет выбраться наружу. Каждая сила ощущается по своему, и эта жаждет выйти, сжечь всё, что находится вокруг и посмотреть, как всё полыхает. Это первобытная стихия… нужно иметь силу воли, чтобы держать её под контролем. Управление огнём больше похоже не на сознательное действие, приказ что-то сжечь, а на сдерживание его внутри себя до тех пор, пока эта стихия не понадобится. Пока в её разрушительном действии не возникнет необходимость. Только тогда можно расслабиться и выпустить зверя.