От волнения аж подташнивает. Пока поднимаемся, нервы трещат фейерверками, не меньше. Отец всё поймёт! От нас такой интересный запах стоит — не ошибёшься! Костя, видимо, заранее не планировал… предохраняться было нечем, и салфетками мы только сильнее размазали следы преступления.

Что он скажет? Смирится? Наорёт? Прибьёт нас? Просто смолчать не в его характере!

Костя сжимает крепче мою руку и не мешкая звонит в дверь. Слух от волнения обостряется так, что тяжёлый шаг отца слышу ещё с кухни. В наслоении тревоги и фантазии в голове рождаются феерические ужастики

Ой, мамочки, как же это страшно!

Открывает!

Стоит, губы поджал, смотрит пристально, аж холодок по спине пробегает.

При ярком освещении подмечаю, что кофта на мне надета наизнанку, а Кот вообще сверкает кружевами из кармана блейзера. Бельё, конечно, не подписано моим именем, но в свете обстоятельств это мало утешает.

— У нас с Ксенией две новости: хорошая и плохая, наверное… — наигранная беспечность в голосе Кости под конец даёт петуха и плавно переходит на подобающий случаю шёпот полный скорби: — С какой начать?

Я знала, что будет непросто отвоёвывать себе право на отношения с парнем. Я вообще не рассчитывала ошарашить родителей так внезапно и скоро, но это всё имеет место быть прямо сейчас.

Отец нервно уворачивается от объятий вышедшей к нам матери. И если она держится молодцом, то он выглядит уставшим, каким-то подавленным. Под гнётом его взгляда чувствую себя предательницей, хотя будь у меня выбор, повторила бы всё в точности.

— Есть ещё и хорошая, серьёзно? — злобно с ехидцей усмехается папа.

Я молчу. Опускаю глазки в пол и молчу, малодушно спихнув разборки на Костю.

— Конечно, — храбрится Соколовский. — Бегать на свидания с кем попало Ксюша больше не будет!

Аргумент Костя выдал настолько спорный, что я вжимаю голову в плечи. Он ведь не член семьи, а значит тоже в одном ряду «с кем попало»!

— Помнишь, доченька, я тебе обещал ремня дать? — выцеживает отец с пугающей вкрадчивостью.

Я не понимаю, к чему он клонит, поэтому киваю в полной растерянности, цепляясь пальцами за предплечье Кости. Напряжение вокруг нас выходит из берегов. Тяжёлая длань возмездия требует свою жертву.

— Раньше надо было. Теперь это моя забота, — первым нарушает молчание Соколовский. От его замогильного тона хочется забиться под кровать. Подсознательно готовлюсь встать на защиту… неважно кого из мужчин, мне оба дороги.

— Предохраняйтесь, когда заботиться будешь, — бросает через губу отец. — Ну что, красавица, его теперь бойся. Я умываю руки. Посмотрим, как запоёшь…

— Максимка, хватит тебе ворчать, — с улыбкой журит его мама. — Они уже самостоятельные, сами разберутся.

— Я с тобой потом поговорю, Ксения. Марш к себе! — прищурившись, словно не слыша обращённых к нему слов, говорит отец. — Спать не ложись!

Мне повторять не нужно. За Костю, конечно, беспокойно, но нагнетать своим присутствием не лучший выход. Благо разговор продолжается достаточно эмоционально, чтобы сильно не напрягать слух.

— Надеюсь, Костик, что ты хорошо рассчитал свои силы, потому что от выходок дочери у меня уже мозги кипят! А мне себя беречь надо! У Дарьи в садике появился какой-то борзый жених, представляешь?! И он не успокоит сообщением, как ты, что всё под контролем! — Отца с моим уходом как подменяют. Неужели весь этот жёсткий прессинг был лишь для видимости? Только теперь мне наконец-то удаётся выдохнуть. — Каким же старым я себя чувствую, господи! Дети взрослеют и только норовят свалить подальше. Одна жена всегда рядом. Маленькая моя девочка, — уже с любовью добавляет он.

Дальнейший поток мужских излияний я уже не могу слышать. Мама осторожно задаёт такие неловкие вопросы, что я уже и драке рада, лишь бы не отвечать! Её заботит сразу и моё самочувствие, и помню ли я об учёбе, и каким вижу наше с Костиком завтра. Разговор не из лёгких, скажу я вам! От смущения печёт корни волос. Уснёшь тут…

— Так ты не злишься на меня? — спустя бесконечность расспросов спрашиваю уже папу, всё ещё не привыкнув ни к статусу Костиной пары, ни к своему становлению женщиной.

Соколовский ушёл. Квартира погрузилась в тишину и только тихий голос устроившегося на полу у кровати отца вплетается в мягкий гул ночных улиц.

— Я сегодня будто жизнь заново прожил! — улыбается он, старательно пряча блеснувшие в уголках глаз слёзы. — Вспоминал, как ты от гуся убегала… зарёванная вся, одного с ним роста… Ты бежала ко мне. И внутри всё дрожало от счастья. А теперь будто мимо меня бежишь. К чужому пацану. Чувствую себя запылившейся, брошенной на чердаке игрушкой, сиротой…

— Пап… — Порывисто прижимаю к щеке его руку. — Ты же знаешь, что это не так.

— Знаю. Просто я растерян и уже не помню, как жить для себя. Знаешь, так непривычно не видеть тебя ежечасно и не знать, что с тобой происходит. Я так привык бежать домой, слушать за ужином как прошёл твой день, а теперь тебя вечерами почти не бывает. В такие моменты я его ненавижу. Веришь, каждый раз напоминаю себе, что сам таким был, и не всегда получается…

Я шмыгаю носом, не зная, что ответить. Умом его понимаю, а внутри… А внутри меня Костя. Внутри столько нового, что лёгким тесно…

Середина дня. Припекает солнце, такое же яркое, как и моё настроение.

Я очень соскучилась по погожим денькам. И по Соколовскому. Мы только утром разошлись по разным аудиториям, а душа уже рвётся обратно к нему.

У его группы сегодня на одну пару больше, чем у моей. Я терпеливо жду его на лавочке у центрального входа, считая ворон и минуты до звонка. Из дому и домой мы теперь ходим только пешком, прогулочным шагом. Осталось потерпеть ещё четверть часа…

Подставив лицо солнцу, прокручиваю в голове воспоминания о нашем первом и пока единственном разе. Они настолько яркие и волнующие, что по рукам и шее прокатывается дрожь. Костя всячески склоняет меня повторить, но я отказываюсь для чистоты эксперимента.

Всё-таки хорошо, что наша фотосессия назначена на завтра. Соблазн велик, а я терпением не отличаюсь. Благо сомнений в том, как сильно ему неймётся, Кот не вызывает.

— Меня ждёшь? — выводит меня из задумчивости голос Акеллы. Я с неохотой открываю глаза и передёргиваюсь. Похоже, у меня на него развилась аллергия.

— Не подходи ко мне! — Отшатываюсь, когда Юра устраивается рядом на лавочке. Левым боком упираюсь в стальной подлокотник, а он всё придвигается, словно вдруг оглох.

— Чего это? — вопросительно отвечает он на мой недоумённый взгляд.

— Мне показалось, в прошлый раз я доходчиво объяснила, что будет, если ты не отстанешь, — поясняю, искоса его разглядывая.

Из-под расстёгнутой рубашки выглядывает знакомая мне футболка, с которой шипастыми клыками скалится зелёная акула. Сейчас она не светится, но принт узнаваемый. Смотрю на него, обмираю, и задаюсь вопросом, можно ли это расценивать как намёк? То есть сперва он просто меня раздражал, а теперь станет постоянно напоминать о совершённой глупости? Так получается?

— Я бы сказал, объяснила исчерпывающе, — соглашается он. — Но я же не говорил, что отстану, — замечает с ухмылкой.

— То, что тупой, ты тоже не говорил, — парирую раздражённо.

— А я люблю интригу, — смеётся Юра, по-свойски закидывая руку мне на плечо.

Привычное хамство сегодня уступает дружелюбию. Конечно, дешёвая уловка. Если Акелла пытается строить из себя влюблённого, то у него плохо получается. На фоне Соколовского с его горящим взглядом и бархатным тоном, он выглядит пустышкой. Эффектной, безусловно, но пустышкой.

— Едва хромать перестал и снова решил испытать судьбу? — решаю его подколоть.

— Почему бы и нет, — он даже не думает отпираться. — При моём упорстве нет непосильных задач.

— Да, настойчивость открывает массу дверей. Например, на три известных буквы. Тебе туда так сильно хочется?