Правильно делает Максим Викторович, что волнуется. Мужик жизнь молодую понюхал уже, знает как оно происходит…

Так и не дождавшись ответа, иду заваривать чай.

Приятно ей было…

И мне от этого приятно до чёртиков!

А я ведь даже не думал о том, чтоб произвести на неё впечатление и не рассчитывал на какие-то бонусы. Просто делал то же самое, чем занимаюсь класса с восьмого, когда два недоумка решили поспорить на то, кто первый сорвёт её поцелуй — защищал покой подруги от малейших угроз. Те ребята поцеловали асфальт и больше поблизости замечены не были. Были и другие, конечно. Мартышка, как тот запретный плод — чем выше забор, тем лакомее. Я уже замотался подъезд отмывать от творчества её обозлённых, побитых поклонников!

Из задумчивости меня выводит входящая на кухню Ксюша. Я уже потушил фантазию и практически настроился на дружеский просмотр фильма, но глазами всё равно рыщу по выпуклостям и изгибам халата. Ну что с собой поделать? Тянет меня к ней. Ух, как тянет!

Лебединая шея, тонкая талия, а коленки какие… Господи! А с коленками что?!

Вмиг холодею, лицезрея ужас, вот как он есть! Колени Мартышки все в мелких царапинах, как будто я её по ковру волок целый вечер! Что подумает Максим Викторович, глядя на этот весь караул, боюсь и представить. Это же катастрофа! Да он меня к дочери ближе, чем на пушечный выстрел больше не пустит!

У меня аж сердце прихватывает. Срываюсь в ванную за аптечкой.

Похолодевшие пальцы не слушаются. Под Ксюшино изумлённое «Соколов, ты чего?», роняю зелёнку.

— И правильно. Только полос цветных нам не хватало… — рассеянно бормочу, роясь в лекарствах. — Чтоб точно в глаза бросалось! Прошлый век. Осталось йодом снизу приписать: «Здесь был Костя», возрадовался, идиот, послаблениям…

— Кость, ты в порядке? — Ксюша юрко протискивается между мной и столом. Прижав ладони к моим щекам, строго заглядывает в лицо. — Ты что, выпил?

— Лучше б выпил… А так — Влипли! — Рывком подсаживаю подругу на стол. — Потерпи, родная, ладно?

Встряхиваю над воспалённым участком присыпку для заживления ран. Порошок тонким слоем ложится на кожу. Мне этого кажется недостаточно, ведь нужно обезболить. И провалиться мне на этом месте, если я ошибаюсь, но человечество средства действенней поцелуя ещё не придумало.

— Ну что ты, хватит. Уже даже не щиплет, — как-то невнятно сопротивляется Ксюша, путая тонкие пальцы в вихрах моих волос.

Разомлев от удовольствия, не сразу соображаю, что слегка увлёкся и колено осталось на целую ладонь ниже места, где застывают мои губы. И раз по голове меня ещё никто не треснул, то… дали зелёный свет, получается?!

Меня как кипяток обваривает чувство, которое становится невероятным соблазном и нестерпимой мукой совести. Здравомыслие орёт благим матом, пародируя басовитый голос и дикий темперамент Максима Викторовича. С одной стороны, мне, наверное, оторвут руки и ими же надают по щам, а с другой — меня больше волнует сейчас податливость Ксюши. На её лице написано робкое желание продолжить. Дело пахнет горяченьким и впоследствии жаренным…

Я успеваю только равнодушно подумать, что после наметившегося продолжения вечера возможна палата в реанимации, когда по ушам бьёт трель домофона.

Ксения спрыгивает со стола и заливается краской. Я для вида пристыженно опускаю глаза. В душе же досада борется с желанием расцеловать визитёра. Впрочем, довольная рожа Акеллы на экране быстро гасит радушный порыв. Не раньше, не позже, чёрт бы его побрал!

Ксюша, похоже, со мной солидарна или одумалась и теперь пребывает в расстроенных чувствах. Тихонько ругнувшись, иду открывать.

Юра бесцеремонно вваливается в квартиру, впуская в прихожую запах дождя и ядрёных коктейлей.

— А мамка где?

— На пикнике.

— Жаль. Есть пожевать?

— Ты что, пожрать припёрся?

Меня штормит! Не отошёл ещё!

Ей-богу, лучше б он раньше пришёл, чем сейчас.

— Так, понятно. Мне в этом доме не рады, — фыркает Юра. — Дождь прекратился, пойдём прошвырнёмся. С каких пор ты по вечерам дома тусишь?

— Иди один, — бросаю морщась. Но он уже таращится мне за спину.

— У-у-у… Понятно теперь, откуда ветер отчуждения дует. Привет, малышка!

Он подмигивает Ксюше, а меня прямо дёргает. От когда она из докучливой «малявки» вдруг стала «малышкой»?

— Привет.

— Только я что-то не вкуриваю… — Хмурит он брови. — Кто тогда возится под твоей дверью?

Мы коллективно прислушиваемся. Двумя этажами выше действительно слышно как лязгает металл.

— Будь здесь. Я посмотрю, — командую Ксюше, накидывая куртку.

Воры? Так ночи бы дождались, сейчас ещё ходят тут всякие!

Но, поднявшись на нужный этаж, закрываю лицо руками. Беда не приходит одна. Так всегда. Если лажа — то полная! Всё, хана моим планам. Теперь уже точно. Амиль, Ксюшин дядя, деловито ковыряется в замке, и в момент, когда я с ним здороваюсь, тот, зараза такая, ему поддаётся! Видимо, в байках о его полукриминальном прошлом не так уж и мало правды.

— О, Костик. Здарова. — Крепко пожимает мне руку этот убийца интима. — Ты вовремя. Зови подругу, пока её батю Кондрат не хватил. Ключа нет, изнутри пусть дверь защёлкнет. Родители только утром вернутся.

Ар-р-р! Я знал, что не мог он мне дочь так просто доверить. Не мог!

Хотя чего я прицепился к Максиму? Правильно мужик думал! Если б не Акелла, я завтра же свататься с повинной пришёл! А теперь заново придётся Ксюшу окучивать. И повезёт, если за ночь она не остынет.

Ну что ты поделаешь? Нет хорошему предела, а плохому беспредела!

Мрачно кивнув, я плетусь назад как на плаху.

В прихожей напряжение можно ножом резать. Акелла так и стоит, подпирая стену со странной, но жутко довольной ухмылкой на роже. Ксюша в какой-то прострации сидит на корточках у противоположной стены, и упорно избегает смотреть мне в глаза.

— Там Амиль дверь вскрыл… — начинаю растерянно.

Дальше можно не продолжать. Она меня уже не слушает. Тратит пару секунд на то, чтоб забрать вещички из ванной и вихрем прошмыгивает в дверь. Без объяснений. Вообще, без единого слова!

— Ты… — Смотрю на Акеллу, захлёбываясь подозрениями. — Ты чего ей сказал, дятел контуженный?!

Юра смотрит на меня так утомлённо, будто бы это я к нему домой не вовремя ввалился, а не наоборот. И молчанием как бы намекает, чтобы я отвалил с дурацкими вопросами. Не до меня.

Вот же морда нахальная, а!

— А что случилось? Что с лицом, дружище? — строит он из себя святую невинность. — Опять подружка твоя с цепи сорвалась? Так отпусти ты её, пусть бесится. У неё одна мамочка уже вроде бы есть. Что ты панику на ровном месте разводишь? Типа, ой, всё пропало! Да у вас давно всё пропало, ещё когда соплями, сидя на горшках, братались. Самое страшное, что мозги твои пропали, ищи теперь, свищи…

— Юра, стоп! Просто заткнись, — предупреждаю хрипло, знать не желая, в какие дебри его понесёт. — Она ранимая, всё принимает близко к сердцу. А ты токсичней ядерного гриба. Нечего спорами дуть в её сторону. Вот и всё. — Ой, все девочки такие наивные, ой ранимые! — выплёвывает он зло с ноткой ненависти. — Очнись! В моей реальности таких изворотливых хитрых бестий ещё поискать. Мы ещё танки пластмассовые в портфелях таскаем, когда эти малышки реальные зубы отращивают, как у белых акул в шесть рядов! И друг другу рвут глотки за корону мисс школа почище бойцовых собак. А потом в сторонке сидят, потупив ясны очи, решают — добить, не добить?

Спорить с ним без толку. У Акеллы свой триггер на весь женский род и своя война. Мне следовало прикинуться глухим. Забить на звонок домофона, отдать себя Ксюше всего без остатка. Провести вместе ночь. Встретить утро. Возможно, остановиться на поцелуях. А может, совершить немыслимое безумство, и пойти дальше. У меня была отличная возможность выйти из френдзоны.

Да хоть признаться в любви, в конце концов!