А с другой стороны, зачем Юре врать? Он, чтоб добиться девушки, пальцем о палец не ударит, и я не исключение. Или он так за что-то Косте хочет насолить?

Так мог бы сразу дать знать, а не спустя время. Я бы, может, иначе восприняла. Списала бы эмоции на сильное волнение и на сегодняшний день уже думать забыла.

А сейчас я даже допускать такой возможности не хочу. Из принципа не хочу!

Зря понадеялась, что это был Костя. Стоило подумать, что нас судьба опять столкнула или он сам не позволил войти ко мне другому, как он сам же всё и опроверг. Говорит — растерялся. Раскаивается. А толку-то?

Всё, что я могу сказать Соколовскому — что он каким был идиотом, таким и остался. Второй раз так оплошать надо уметь.

Прежде чем покинуть аудиторию, спускаюсь к Адаму, всю лекцию просидевшему в опущенном на лицо капюшоне. Я делаю это не для того, чтобы позлорадствовать, никогда такой ерундой не занималась. Просто что-то меня настораживает в его скованной позе. Знать не знаю, насколько суров его отец. А тут, повод вломить непутёвому отпрыску весьма уважительный.

— Эй, ты как? — пытаюсь заглянуть ему в глаза, но за кудрявой тёмной чёлкой успеваю рассмотреть только ссадину на правой скуле.

— Лучше всех! — огрызается он, отворачиваясь, достаёт из рюкзака бумажник и принимается сосредоточенно отсчитывать наличные. — Вот. Здесь мой долг до единой копейки. Пересчитай, пожалуйста, и больше ко мне не подходи.

Растерянно убираю деньги в карман. Вот так номер.

— А с лицом у тебя что? — спрашиваю, потому что не могу промолчать. Такая сознательность, как минимум потянет на сотрясение.

— В столб в темноте врезался, — цедит он с неохотой.

— И столб, я полагаю, тебя пару раз догнал? — секунды не верю его россказням.

— Мартышева, отстань уже, а? И без тебя тошно.

Как же велико моё желание сказать, чтоб он в следующий раз на чужое не зарился! Но если проговорюсь, что кара его настигла спланировано, то и терапевтический эффект от неё ослабеет. Поэтому киваю, прикидываясь дурочкой, и иду, как собиралась, в столовую.

По дороге перечитываю сообщение Кости. Ему меня хочется всю. Не знаю, что такого особенного в этих простых словах, но внутри всё порхает. Всю ночь не спала. Глаза закрываю, а передо мной Соколовский. Царапины зацеловывает! Это невыносимо!

— Ты меня избегаешь? — На моём пути неожиданно вырастает Акелла.

— Ты только сейчас это понял? — Толкаю его плечом, не намереваясь продолжать общение.

Ничего хорошего он мне не скажет. И Косте жаловаться стрёмно. Он ведь в тот вечер предупреждал, просил не валять дурака, а позволить ему отвезти меня домой. Сто миллионов раз я пожалела о своём упрямстве! Теперь с какими глазами я должна опять просить его вмешаться? Сама это заварила — сама разберусь.

Юре на отказ плевать, он тормозит меня за косу. Боже. Мне ещё в жизни не было так унизительно и больно. Разница в росте у нас колоссальная. Мне приходится привстать на цыпочки, чтобы не повышать голос.

— Юра, отвали.

— Почему? Тебе же понравилось. Понравилось, не отнекивайся. Я слышал, как ты у Славы допытывалась. И мне понравилось. Так зачем ты от меня бегаешь, если у нас всё сошлось?

— Сошлось, говоришь… — прищуриваюсь воинственно. — А чего спохватился только теперь? Не припомню, чтобы ты раньше так тормозил.

— Не люблю возиться с недотрогами. Уламывать долго, за ручки держаться — это не для меня. Думал само пройдёт, но, как видишь, я здесь.

Господи, какой же он наглый, словами не передать! Врёт как дышит.

— Зачем ты обманываешь? Правда, веришь, что вот так вот, твоя левая нога захотела, и я сразу взаимностью разрожусь? Конечно, нет.

— А чего ты так нервничаешь? — осаживает он меня одной ухмылкой. — Проверить проще простого. Ты и сама это понимаешь…

— Докажи как-нибудь иначе. Вдруг ты блефуешь? А мне потом придётся рот с мылом мыть.

— Докажу, не надейся. Но тогда и у меня будет условие, — в его улыбке столько невозмутимой уверенности, что становится не по себе. При всём моём отрицании закрадываются сомнения. Что если Акелла говорит правду?

Костя подтвердил вчера — это не он. Остался либо Юра, либо Феликс. И если с последним можно посмеяться и забыть, то этот так просто не отстанет. Всё непременно закончится дракой. «Хочу тебя всю» — это не шутки. Соколовский тоже стоять в сторонке спокойно не будет. Кому оно надо?

— Хорошо, — осторожно выдыхаю я. — Чего ты хочешь?

Я прекрасно понимаю чего. Встала я у него поперёк горла резкостью своей. Юра не из тех, кто прощает плохое к нему отношение. Доязвилась. А он дождался. Так и знала, что мне это аукнется когда-нибудь. Надо как-то теперь выиграть время, чтоб расколоть Феликса.

Клянусь, если поганец лжёт, пощады не будет. Сдам его папе, тот из него чучело сделает и у двери повесит.

— Тебя, — без тени смущения заявляет Акелла.

И этот туда. Да что ж ты будешь делать?!

Что-то я, когда мечтала о мужском внимании, немного иначе его себе представляла. Воистину бойтесь своих желаний… Начнут ведь сбываться — фиг унесёшь!

— И всё? Ты не в моём вкусе, вообще-то! — напоминаю на случай, если этот чудак забыл.

— Мартышева, я вот не пойму. Ты себя в этом убедить пытаешься? Зачем?

Акелла с невозмутимостью айсберга высыпает себе в ладонь фисташки из пакета и разгрызает с таким сосредоточенным видом, словно смотрит кино. А я вдыхаю тонкий аромат хрустящих ядер и память кадрами рисует такой же пакет в его руке на вечеринке. И следом характерный привкус поцелуя…

Чёрт побери!

— Юра, просто отвали, — шиплю, начиная нервно озираться вокруг. Не потому, что я его боюсь. Мне попросту стыдно за своё легкомыслие. — Ничего такого ты от меня не добьёшься! В любом случае. Я понятно выразилась?

— В этот раз будет по моему, — обещает тихо Акелла, надвигаясь на меня. От его неловких попыток понравиться не осталось и следа. Его будто подменили. — Или я тебе житья не дам. Будешь бегать по углам, как кролик!

— Не буду, — с улыбкой качаю головой. — Ты, Юра, только хочешь казаться грозным. Но на деле всё тот же никчёмный брошенный мальчик. Всё эти твои бицепсы, броские шмотки, понты не делают тебя круче и не помогут обрести то, что ты ищешь. Ты врёшь людям о себе и то же самое получаешь ответ. А нужно просто добрее быть. Добрее и проще. Тогда у тебя по-настоящему будет если не всё, то многое. Гораздо больше, чем ты имеешь сейчас.

— В общем так, малявка! Можешь и дальше нести бред, можешь пожаловаться Косте. Но лучше не выводи меня. Ты мне крови уже попортила будь здоров! Достала ломаться, как будто я хуже Славы или любого другого. Моё терпение не безграничное! Я если чего-то хочу — мне ж на дружбу плевать! — рявкает он на меня, да так, что на нас студенты начинают оборачиваться.

— Не рычи на меня, засранец! — предупреждаю, чуть не плача от злости. Если Юра думает, что ему одному позволено разговаривать с людьми так, как он хочет, то у меня для него схожий словарь.

— А то что? — Хлопает он ладонью по стене рядом с моей головой.

— Охрипнешь и не переспоришь! — коротко отрезаю я, припоминая на всякий случай все известные мне приёмы самообороны. Вид у Акеллы такой, будто он сейчас меня треснет, закинет сперва на плечо, а потом в багажник. И увезёт в места безлюдные, смирению учить.

Но нет, он поступает со мной ещё хуже! Обводит языком край уха, забивая мне знойным дыханием сердце под ноги.

— Да ты достал! — выпаливаю в сердцах, отвлекая внимание Акеллы, чтобы незамедлительно врезать негодяю коленом в пах.

Привыкший к преклонению мажор ещё не нюхал пороха отказа. От новизны ощущений он жадно и порывисто ловит ртом воздух. Из его арсенала вмиг пропадает апломб и дар речи.

— Не для тебя, козёл, цветочек распустился, понял?

Занятый реанимацией сакрального места мужской силы, ныне грозящего временной хромотой и половым бессилием, Юра не находит, чем бить мой экспромт, иначе уже бы разразился бранью.