Смотрю на неё… Бровки домиком, губы дрожат… И желание огрызнуться затихает под валом умиления. Проучить засранца, посмевшего обобрать такую милашку, становится делом чести.

— Ой, там ответ пришёл, — спохватывается она, когда пауза становится неприличной. А я только потянул к ней загребущие руки!

«Это была проверка. Прости, я не хотел обидеть. Наоборот, в приятном шоке. Поверить не могу своей удаче. Между нами так много общего!»

Да боже упаси!

«Все либо помешаны на диетах, либо тянут в рот что попало. Думал, нормальных девушек совсем не осталось!»

Вот же брехло! Врёт как дышит.

«А порой так хочется просто разделить с кем-то ужин. С кем-то, кто не зациклен на калориях…»

Как сказала бы сердобольная Дарья — ути бозе мой!

«Уже и не ждал, что встречу именно ту, с кем можно разделить спагетти на двоих. Ту, что готова встретиться губами на серединке, политой мексиканским соусом…»

Хоспади! Вот это я понимаю высокие отношения.

«Ты будишь во мне аппетит просто зверский! Поужинаем вместе вечером?»

«Пиши адрес» — разрешаю милостиво. Один чёрт таких извращений моя психика долго не выдержит.

— Да быть не может! Опять «Тиффани»?! — взрывается Ксюша, прочитав ответ Адама. — А морда не треснет?

— Треснет, — довольно посмеиваюсь. — Без вариантов.

Это победа. Победа наша и Томы, в качестве моего альтер эго. Осталось обмозговать детали.

И да, счастливая улыбка Ксюши того стоит.

— Класс! Ой… Кость, а кто пойдёт-то?

— Минутку… — Жестом прошу потерпеть, набирая номер. — Кроха, привет. Есть дело. Заходи, после пар. С меня портфолио.

— Что за Кроха?

Беглый интерес в глазах подруги переходит в лёгкую тревогу.

— Бойкая, фактурная девочка с театрального, далеко не крохотных форм. Её, конечно, много, но только в нужных местах. Практически та, кто нам нужен.

Лёгкая на подъём Кроха не заставляет себя ждать. После пар собираемся у меня в квартире, чтобы провести инструктаж. И если с мотивацией проблем не возникает, то с гардеробом у стеснённой в средствах псевдо-Томы дела обстоят просто ахтунг!

Слава моде на оверсайз и неуёмной любви моей миниатюрной матери к шопингу, нам всё же удаётся заменить невзрачный сарафан на приличное платье.

— А твоя мама точно против не будет? — уточняет Кроха, разглаживая перед зеркалом ткань на крутых бёдрах.

— Ради такой цели, не будет. Можешь даже оставить платье себе, — бросаю небрежно, чем вызываю трепет на улыбчивом курносом лице.

Ближе к назначенному времени, вечер перестаёт быть томным. Адам, очевидно, пропустивший по такому поводу обед, пускается во все тяжкие и ежеминутно строчит кулинарные опусы. От непрерывного смеха ноют мышцы пресса и сводит челюсть. Ожидание становится невмоготу. Не хватает уже ни выдержки, ни нервов. Втроём неторопливо выдвигаемся в путь.

— Если что-то пойдёт не так, звони, — даю последние наставления.

— А лучше не жди беды и делай ноги сразу, — добавляет моя заботливая Мартышка. — Драться не полезет, но гадостей наговорит. Он может.

Кроха, раскрасневшаяся от долгой ходьбы, кровожадно трясёт роскошной гривой.

— Ой, напугали! Ребят, вы о чём? У меня разряд по греко-римской борьбе. Начнёт бузить — в бараний рог скручу и языком перевяжу как лентой.

— За Адама становится чуточку страшно, — шепчет Ксюша, осеняя её спину крестным знаменем.

Ждать нам предстоит в скверике через дорогу от «Тиффани». Поначалу коротаем время за прогулкой, но время идёт, и примелькавшиеся виды утомляют.

Душно. У густо накрашенной тётки из ларька покупаю для Ксюши фруктовый лёд, устраиваемся рядышком на скамейке.

— А себе?

Она замечает, что я остался с пустыми руками, уже лизнув прозрачно-тонкий слой инея с верхушки.

— Последний урвал, — вру, не отрывая голодного взгляда от её губ. — Ты же со мной поделишься?

Стремительность, с которой тает фруктовый лёд, порядком отвлекает от мыслей, как там развивается свидание Томы и Адама. Ибо рядом сидит Соколовский и доводит меня до седин своими пошлыми комментариями.

— Ксюха, не жадничай. Мороженое нужно смаковать с расстановкой, чтобы и удовольствие получить, и горло на следующий день не саднило.

— М-м-м! — нечленораздельно возмущаюсь, потому что он придерживает мою кисть, не позволяя полностью освободить себе рот для отповеди.

Громко колотится сердце. Рыжеватый свет фонаря путается в его ресницах, надёжно скрывающих за тенью выражение глаз. Об игривом характере его действий говорят только мягкие интонации и приподнятые уголки губ. Кот дурачится как обычно, с той разницей, что я почему-то на грани нервного припадка.

— Не отвлекайся. Давай, спрячь зубки и сожми плотнее губы.

— Пофол к фёлту!

— Дыши носом, а то подавишься! — продолжает скалиться Костя, сдувая волосы с моего лба.

Сумерки придают эмоциям, остроты, отчего я стараюсь поменьше ёрзать в кольце его рук. Уединённость скамьи ощущается ярче, расслабленность его позы — выраженнее. Костя ходит по краю, не позволяя себе больше обычного, а жар, разлившийся в крови от соприкосновения наших бёдер, кусает щёки сильнее, чем если бы меня сейчас поджаривали на костре.

— Псих! — перехожу на фальцет, едва мне удаётся вывернуться. С подтаявшего льда срываются пару капель, благо не на юбку, а мне на кисть, сместившуюся Косте на грудь и замершую под тонким шнурком с крестиком.

— Это потому что ты жадина. — Он всё ещё сжимает мои пальцы, когда наклоняется близко-близко к моему уху, заставляя дрожать всем телом. Я ощущаю его вкрадчивый голос кожей. — Ты обещала поделиться.

— Забирай, — я так смущена, что готова сверху доплатить, лишь бы Кот, наконец, занял руки чем-нибудь другим и убрал свой рот подальше от моего лица.

Усмехнувшись, словно всё это прозвучало вслух, Соколовский нависает ниже, выворачивая мою кисть так, чтобы запястье с поблескивающей над веной каплей оказалось на уровне его губ. Я всё ещё не верю в возможность происходящего и на полном серьёзе готовлюсь услышать очередную скабрезную шутку, когда кончик его языка мягко касается кожи.

Ох…

Лучше бы он продолжал сквернословить!

Я сумасбродная, но не из тех девиц, кто списывает совершённые глупости на предающее тело. Если я что-то делаю, то это не может идти вразрез моим желаниям. Заламывать руки, вопрошая: «как же так вышло?», на мой взгляд, верх лицемерия. Захотелось — вот и вышло, остальное отговорки. Но то, что делает Костя — это просто за гранью! Короткое замыкание в моём отлаженном сердечном механизме, настолько же сладкое, насколько неправильное. Всё это молнией проносится в сознании… и гаснет вместе с намереньем отстраниться, тонет в бездне впившихся в меня глаз.

— Тут ещё осталось немного… — Опускает взгляд на подбородок.

Соколовский тянется ко мне, размыкая губы, а я задерживаю дыхание. Между нами навскидку полтора сантиметра. Это чуть больше, чем спичечный коробок. Ничтожные миллиметры стремительно тают. Уже открываю рот, чтоб обозначить отказ, и возношу благодарность всевышнему, когда мне не приходится его останавливать… но не потому, что Костя одумался. Над нами совсем рядом раздаётся громогласное:

— Бу!

От неожиданности Соколовский от меня отшатывается. Я и сама непроизвольно дёргаюсь.

— Юра, ну на черта так делать?!

Судя по тому, какой злостью рычит голос Кости, он даже не рассматривал вероятность прерваться, а теперь решил отыграться на товарище, да так, чтобы тот начинал здороваться за километр.

Впрочем, я уже упоминала, что Акелла с совестью принципиально не дружит.

— Пардоньте, не удержался. Вы бы себя видели, ржачные такие, — без тени раскаяния усмехается Косте, переводя на меня взгляд, в котором плещется что-то липкое, нервирующее.

Брендовые шмотки на Акелле выглядят небрежно и резко контрастируют с повадками маргинала. Лёд в глазах. Пламя на кончике зажигалки. Яд в лёгких. Он просто обязан быть подлецом, чтобы по канону.