Соколовский сосредоточенно перестраивается на соседнюю полосу, но я замечаю, как на его лице играют желваки.

— Когда тебе хорошо с человеком, плевать, в кино вы сидите или отрываетесь на танцполе, — хрипло произносит он, вперившись взглядом в дорогу. — Коктейлями сильно не увлекайся, пока будешь искать компанию по душе. Я всё-таки за тебя отвечаю.

Киваю. Хотя на душе скребут кошки.

Не знаю, как так постоянно выходит, что даже пытаясь сгладить углы, я умудряюсь ужалить. Но радует, что тема закрыта. И я смогу отдышаться.

Автомобиль въезжает на парковку перед огромным зданием. Глохнет мотор, гаснут фары… Над дверью в мареве дождя смазанно горит неоном название клуба. По всем канонам мелодрамы Кот сейчас должен накинуть мне на голову свою куртку. Нас закружит в вихре запахов, брызг, прикосновений…

— Ксюша, ау?!

— Да что?! — испуганно выныриваю из круговерти мыслей. И вот когда тебя ловят врасплох за занятием чем-то интимным, страх разоблачения толкает дать дёру.

В моём случае — прочь из салона, от Костика подальше. Мне кажется, он всё поймёт по глазам, а я не решила, готова ли снова к таким откровениям.

— Намокнуть хочешь? — Кот успевает поймать меня за локоть, в тот момент, когда я поднимаюсь с кресла. — Волос не жалко, хоть мозг побереги. Застудишь.

Так и замираю — одной ногой в луже.

Предложенная мне тряпка, явно забыта в машине какой-нибудь фифой. Да чтобы я… после какой-то его девки… Никогда!

Однако протест повисает невысказанным.

Ей-богу, если у страха глаза велики, то у чувства стыда они ещё и лживы. Потому что внимательнее присмотревшись, в отрезке мятно-зелёного шёлка узнаю любимый платок тёти Лины. Аж выдыхаю.

— Иди ко мне, — поторапливает Кот.

Сход замешательства придаёт моём мыслям совсем бредовый окрас. Клянусь, это эндорфины виноваты, что тело вдруг перестаёт подчиняться, а в голове — уверенность, что вот сейчас он продолжит с того, на чём мы прервались.

Но Костик, повторюсь, парень стремительный. Пока я таращусь, прибитая не в меру разыгравшимся воображением, уже завязывает второй узелок у меня под подбородком.

— Так-то лучше, — с удовлетворением оценивает проделанную работу. И, зная Соколовского, мне если и светит сегодня внимание мужского пола, то это будут представители предпенсионного возраста.

Впрочем, внешний вид перестаёт меня заботить, едва выбегаем под дождь — мы с Костей к клубу, а туса из примерно дюжины человек — из здания нам навстречу, во главе со злым как чёрт именинником, которого ведут сотрудники охраны.

— Мне насрать, какие дела у Валеева с моим братом. В гробу я его дочь видал! Так своему боссу и передайте! — надрывается Слава.

Костя, одной рукой заводит меня себе за спину, а второй здоровается с флегматично жующим жвачку Акеллой.

— Здарова, Юр. Что происходит?

— Злобин жениться передумал, прикинь? Вроде как встретил очередную любовь всей жизни… — со скепсисом фыркает тот и обращается к Славе: — Ну чё, Славон, расходимся? На душ я не подписывался.

У Соколовского брови взлетают под самые волосы.

— Абзац. Брат его уроет…

— Урыл бы, — со значением поправляет Юра. — Но дочь Валеева под венец со жмуриком вряд ли затащишь. Короче, она его приговор и спасение… Если только старший сам на ней не женится.

— С Вадиком и сам чёрт не стал бы связываться, — задумчиво изрекает Костя.

— Тут как бы да. Походу, влип наш Славон на веки вечные.

Акелла с презрением сплёвывает на землю и подходит к получившему свободу имениннику. Сочувствующе хлопает парня по плечу.

— Крепись. Мы тебя запомним молодым и весёлым.

— А поехали все ко мне! — отмахивается Слава, поправляя клубный пиджак.

Погода к длительным увещеваниям не располагает. Машины вереницей начинают отъезжать от клуба. Валентин напрашивается ехать с нами. Пока парни негромко ржут, переговариваясь о своём, я тихонечко сижу на заднем сиденье и перевариваю информацию.

Мне чужих женихов не надо. Понятно, что Славы в той комнате могло и не быть, но даже сотая доля вероятности выглядит ужасно! Да какого он чёрта вообще играл? Если это всё же был Слава… Не дай бог, это был он! То даже не знаю, как реагировать.

Я сразу не придала значения его фамилии, мало ли Злобиных в нашем городе? И только у одного состояние оценивается миллионами. Про Вадима Злобина здесь не слышал только глухой. Даже кролики и те плодятся с меньшей скоростью, чем он приумножает капиталы, попутно уродуя зелёный город бизнес-центрами и оставляя простых трудяг без рабочих мест. Человечности в нём как в камне, и это точно не тот персонаж, с которым приятно общаться.

Выходит, Слава такой же? Прискорбно, да и ладно. Мне с ними не жить.

Размах грядущего "банкета" осознаю уже на месте, когда Слава начинает выгружать ящики с покупками из багажника. В толпе разгорячённой молодёжи держаться Кости проблематично. Он сам берёт меня за руку. Взбегаем со всеми по лестнице на первый этаж.

Здесь… современно, лаконично, мрачно и роскошно одновременно. Чёрные пионы в хрупких вазах из синего стекла, мраморный камин, от которого веет холодом, прислуга, бесшумная, как привидения. И знаете что? У меня чертовски хорошо получается представить, что мы в склепе!

Костя постоянно крутится где-то поблизости. Не подходит. Не мешает. Но я не обольщаюсь, внимательный взгляд ловит каждый мой жест.

Становится интересно, сколько свободы он реально готов мне дать?

Кот знает, зачем я здесь, вернее, ради кого. Я по-прежнему не могу рассчитывать на его одобрение, но зато он старается дать мне гораздо больше — своё терпение.

Мне ли не знать, как трудно принять желания другого человека, когда они конфликтуют с личными интересами. Как сложно смириться с тем, что тебя отвергли, общаться и дальше как ни в чём не бывало. Но он старается, и я с изумлением осознаю, что этим становится мне куда ближе, чем мог стать на поле, если бы проявил настойчивость.

В тот момент я бы могла позволить многое. А после точно не упрекала бы за сделанный обоими выбор. Не исключаю возможности, что Костя сейчас жалеет, но в тот момент, когда была возможность, ему удалось победить эгоизм. И пустить в меня корни ещё на пару сантиметров глубже.

Поэтому я подхожу к Славе, не таясь. Не мне решать, чего Костя заслуживает… или не заслуживает, но на мою открытость он имеет право.

— С днём рождения! Уверена, тебе много чего уже пожелали. От себя добавлю: понять, чего ты сам хочешь больше всего, и чего больше всего не хочешь. И ещё…

Слава не отвлекается от ящика с игристым, лишь запрокидывает голову, вопросительно глядя на меня снизу вверх.

— Что?

— У тебя во рту есть железяки?

— Э-э-эм…

— Ну, брекеты там, пирсинг…

Он теряется всего лишь на мгновение.

— Таким путём ко мне ещё не подкатывали… И это в бабушкином-то платке!

Костя

— Ой ладно, тебе. На каждую Жабу найдётся свой Иван-дурак. Кстати, о поцелуях… — Ксюша пытается казаться спокойной, но неловкость всё же пересиливает и получается весьма эмоционально. — У Акеллы на вечеринке… Я с тобой целовалась?

Слава с лёгкой придурковатостью на лице скребёт рукой затылок и, то ли в шутку, то ли всерьёз, включает ловеласа:

— Нет. И я предлагаю это исправить!

Слава — серьёзный пацан. Башковитый. Но увлекающийся.

Надо сказать, Злобин никогда не лукавит, когда начинает ухаживать. Он однолюб. Поэтому любовь всей жизни у него случается двенадцать раз на год. А всё остальное — Оли, Светы, Саши, Даши (подставить по ситуации), недоразумение, возникшие на почве того, что ни черта он раньше о настоящих чувствах не ведал!

От силы вскипающих в нём страстей рябят радиоволны и ёкают даже самые чёрствые сердца. Каждый раз любить как в последний — его персональная фишка. Но хуже всего то, что готовность встрять заново горит в нём нон-стоп!