Не знаю, какой дзен во мне ломается. Этим вечером мне профессионально удавалось держать себя в руках! Пока не приключился Злобин…

Подумав хорошенько, я решаю не ходить вокруг да около и забрать от него Ксюшу, даже если она заарканится и опять придётся выслушивать, какой я козёл. Поэтому без зазрения совести встреваю в разговор. Я готов даже подраться, если ситуация выйдет из-под контроля.

— У меня есть предложение получше. Слава, ты же не против, если я покажу Ксюше твоего пса? — намеренно выделяю исключительно себя в роли провожатого. Слава не дурак, поймёт, что здесь ему ловить нечего.

— Да, Костя. Хочу! — с готовностью подхватывает она и обращается к имениннику: — Можно мы пойдём?

Я знаю, на что бить. Она любит животных. Любая живность, попавшая в поле её зрения должна быть немедленно затисканной и заласканной. Но на особом счету у Мартышевой собаки.

Сколько раз я отводил глаза с мыслью «эх, Шарик, мне б сейчас влезть в твою шкуру!». Уж такой конкуренции Злобин не выдержит.

— Дался тебе этот Буран, Ксюх? В нём семьдесят кило веса и мозг с фасолину. Задавит и не заметит, — нарывается Слава, литраж бесстрашия в котором сегодня превышает безопасную норму. — Давай лучше со мной на брудершафт!

— Да иди ты, — отмахивается Ксюша, заметно потерявшая к нему интерес, едва выведав, что ей нужно было.

— И правда, Славик! Прекращай всех спаивать. — Смотрю на Злобина, как на врага народа.

— Между прочим, на трезвую голову в таких домах мерещатся привидения. — продолжает он упрямо нести ахинею. — Не поверишь, страшно спать одному!

— Так в чём проблема? — Типа по-дружески и в шутку, но ощутимо толкаю его в плечо. Пока только предупреждаю. — Давай помогу переехать в палату. Будешь спать с другими пациентами. И печень заодно проверишь.

Стараюсь ничем не выдать, что бесит меня другое, и не пойти вразнос, что не остаётся не замеченным Ксюшей.

— Так, Соколовский, не кипятись! Пойдём лучше знакомиться с Бураном, — умоляюще просит она, повиснув на моей руке. — Разрешаешь?! — вопрошает уже у Славы.

Удивительно, или уже совсем неудивительно, но Злобин мнётся и не спешит с ответом. Я прямо вижу, как ему влом обламываться.

Демонстративно хрущу шейными позвонками, обозначая недружелюбный, в общем-то, настрой.

— Кость, под твою ответственность. Зонт у прислуги попросишь. И ни в коем случае не открывайте вольер! — наконец, пасует именинник.

— Может напасть? — уточняю, на всякий случай.

Хочу понимать, к чему быть готовым. Хотя с Мартышевой никогда нельзя знать наверняка.

— А фиг его знает, — роняет Слава насуплено, доставая из ящика очередную бутылку. — В этом доме всего два запрета: выпускать Бурана и трогать эти чёртовы вазы! — Зыркает с ненавистью в сторону чёрных букетов. — Имейте в виду: если за первое мой брат просто облает, то за второе — руки оторвёт.

Отмахиваюсь. Мы только посмотрим собачку и сразу уедем домой. Нечего Ксюхе здесь делать.

Бурана я в последний раз видел ещё щенком. Поэтому, когда сворачиваем по дорожке к вольеру, невольно замедляюсь.

Земля за периметром ограждения вытоптана в асфальт и, кажется, содрогается под лапами постояльца. Честно говоря, рядом с такой тушей становится слегка не по себе.

Сколько Слава говорил в нём килограмм?.. По-моему, кого-то здесь давно не взвешивали!

Блин. Надо было взять с собой мясной нарезки. И снотворными нашпиговать, как в «Приключениях Шурика»! Ибо, если эта махина на радостях завалит сетку, отвлечь её будет категорически нечем. Но у меня в руке только хрупкие Ксюшины пальцы, дрожат и будят во мне тёмные страсти.

— Привет, медвежонок!

Боже! Страшно представить, каким должен быть в её представлении папа-медведь.

Из разинутой пасти рвётся рокот преисподней — это «медвежонок» отвечает ей радостным лаем.

— Как думаешь, мы можем его погладить? — опасливо предлагает Ксюша, когда мы останавливаемся в шаге от зверя.

С сомнением смотрю в угол клетки на перевёрнутую миску размером с корыто…

— Зависит от того, когда его в последний раз кормили.

По глазам вижу, что мой ответ её не устроил.

— Если я не ошибаюсь, кавказские овчарки — одни из самых добродушных пород.

— Разве? — Сомнения во мне растут как на дрожжах.

— Посмотри в его глаза! — выпаливает она без должной уверенности. — Они милые и доверчивые! Просто размеры пугают… немножко…

Ну надо же. А мне втирала, что размер ничего не решает.

И всё же невозможно ругать женщину за сумасбродство. Тем более, Ксюша так пронзительно боится и жаждет его погладить.

— Есть только один способ проверить.

С трудом переборов порыв зажмуриться, просовываю пальцы через сетку. И тут же отдёргиваю! Кожу до сих пор горячит дыхание пса. Мой датчик страха сжимается так, что им можно провода перекусывать!

— Кость… это… это что хрустнуло?!

— Кажется, ветка. — Перевожу осоловелый взгляд на яблоневый прутик, в который Мартышева вцепилась будто намертво.

— Может, не надо? — пищит она жалобно.

Ксения знает сто один способ вить из меня верёвки. Даже неосознанно. Достать лист с верхушки клёна или прикрыть перед отцом, в крайнем случае — научиться отращивать дзен, пока она проверяет на других свои гипотезы. Сто один способ, не считая таких проверенных, как взгляд оленёнка Бэмби и сомнения в моей смелости. Поэтому руку я всё-таки возвращаю собаке. Благо реакция позволяет, проверил.

К счастью, внутренне Буран не сильно изменился. Ему дай волю — обслюнявил бы меня по самый локоть! Мне мокро, шершаво, невыносимо щекотно! Но Ксюша в восторге прижимает ладони к щекам, и весь дискомфорт сдувает куда-то в открытый космос.

— Ой, какой лапочка ласковый! Я тоже хочу!

— Попробуй, — предлагаю, а сам всё равно подстраховываю.

Но даже пёс понимает, что женские руки — самое нежное, что может быть в мире. Затянут ошейник и не заметишь.

— Костя, Буранчик такой мягкий! — Пищит она с умилением. — Вот бы с ним поиграть!

Льёт как из ведра. Но Ксюша так близко, жмётся ко мне под зонтом, что мне становится жарко. Мои мысли сбиваются в бесполезную кучу где-то в уголке сознания. По всему телу дрожь. Сжимаю пальцы в кулак и слегка запрокидываю голову, чтобы совсем не уплыть под её умоляющим взглядом.

— Даже не смотри в сторону засова, — предупреждаю хрипло. — Ты же слышала Славу.

— Так мы не будем его выпускать.

Как знакомо…

«Ну, пожалуйста, мы только чуть-чуть!» — главный спонсор моих детских шрамов. Впрочем, я до сих пор дорожу каждым.

— Как ты это себе представляешь? — язвлю, но допускаю стратегический промах, прикипая к ней взглядом. Когда Ксюша чего-то хочет, её обаяние включается на полную мощь: глаза блестят, зубки чувственно прихватывают нижнюю губу. Такая невинная, вкусная в этом платке. Мне бы сотую долю выдержать…

— Кость, ты просто постой на стрёме. Я быстренько войду.

— Ты оглохла, что ли? — рублю категорично, грубовато даже. — Посмотрела и хватит. Пошли отсюда.

Ксюше запрещать нельзя. Со времён Евы так яблоко лишь слаще. И не запретить тоже нельзя. Дело не в принципах, сам вижу, что пёсик безобидный. Просто мало ли почему хозяин против?

— Ты меня так наказываешь? — меняет она тактику. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть: попытку разжалобить и пару страдальческих вздохов, потом Ксения сдастся.

В заднем кармане вибрирует телефон.

— Отец твой звонит, — сообщаю, хмуро глянув на экран. Родительский контроль как дополнительный ушат холодной воды, но в кои-то веки вовремя. — Сделай, пожалуйста, так, чтобы мне за твои «поиграем» не приходилось оправдываться.

— А почему он звонит тебе? — От изумления она, кажется, даже забывает о Буране.

Отлично.

— Ты же просила поменьше тебя опекать. Забыла? Сейчас успокою его, не волнуйся. И без самодеятельности! — добавляю строгости в голос.

Ксюша насуплено поджимает губы.

— Передай папе, что я его люблю.

Максим Викторович подходит сразу к делу.