— Вы где?

— Гуляем под зонтом, дышим свежим воздухом, — сочиняю на ходу. У меня на этот вечер возникли кое-какие планы, его вмешательство сейчас в них крайне нежелательно.

— Как моя Ксюша?

— Переживает за свою горячность, — отмазываю паршивку, которая уже и в ус не дует. — Домой собираемся…

И вот, я продолжаю нести ахинею, Максим Викторович удовлетворённо слушает, даже не перебивает почти. Непогода изредка фыркает раскатами грома, будто высмеивая мои актёрские потуги.

Разговор требует находчивости и поглощает всё моё внимание. За шумом дождя раздаётся невнятный скрип. И следом грохот. Будто небо лопнуло. Словно метеорит вдруг рухнул на землю, сметая леса ударной волной!

Звук скрипнувших петель я узнаю мгновенно. А вот мой собеседник узнаёт вскрик дочери. От басовитого рёва едва не вылетает динамик.

Я оборачиваюсь, ища глазами сбежавшую из-под зонта Мартышку. Мобильный в повисшей руке продолжает кричать: «что случилось, что случилось?!».

Упрямство случилось!

— Всё хорошо, грузовик проехал, — бросаю кратко, завершая разговор.

— Кость не кричи. Я всего-навсего приоткрыла вольер! — сбивчиво оправдывается Ксюша. — Мне небольшая щель нужна была, чтобы войти! А он!.. — заканчивает горько, с осуждением указывая вслед радостно потрусившей к дому глыбе.

Ксения

— Буран, ко мне! Вернись, зараза!

Не знаю, в силу ли своей природной безмозглости или врождённой вредности, пёс категорически отказывается выполнять команды и вообще хоть как-то подать вид, что он меня услышал. Лохматая туша, срезая дорогу по клумбам, целенаправленно несётся к дому.

Извечный вопрос «что делать?!» как флаг поражения реет меж нашими с Костей перекошенными лицами.

Ладно, мне случалось ошибаться в людях, но у собак-то все намеренья написаны на морде! Клянусь чем угодно, добродушный Буран просто хотел со мной поиграть. Ничего плохого не должно было произойти! А потом звякнул засов. И у него в голове словно щёлкнуло.

— Слава нас прибьёт… — шепчу подавленно, представляя, какие руины способен оставить от дома этот вихрь неудержимой энергии.

Моя пятая точка трусливо затихает и больше не толкает бредовые идеи. Зато мозги немного проснулись, правда, по обыкновению с задержкой. Радостный лай как вестник неприятностей уже ликующе разносится над кронами.

— Не дрейфь, Мартышка, Славе будет не до нас. Вадим прибьёт его первым. К воротам. Вместо пугала, — «утешает» меня Костя.

Чёрт, ещё и этот отмороженный Вадим…

Боже, что я за дура такая? Зачем я не послушалась Костю? Чего добилась своим упрямством? И главное — как теперь смотреть в глаза Славе? Я ведь не только ослушалась, но и его, и Костю подставила!

— Что теперь будет? — С отчаяньем смотрю на друга, чья выдержка сейчас потянет на пять звёзд.

Он в ответ наиграно бодро подмигивает и отдаёт мне зонт.

— Не паникуй. Попробуем поймать.

Мозги отказываются верить, что мы с этой тушей справимся, но времени рассуждать нет. Бегу следом за Костей.

Из-за дождя клумбы стали скользкими. Грузный Буран то и дело дрифтует, брызгая грязью на белоснежную шерсть. Не прошло и минуты, а красивый, ухоженный пёс стал похож на помесь йети и чупакабры. Свирепая собака Баскервилей завистливо воет в сторонке. В общем, личностям с нежной психикой лучше не попадаться ему на пути.

Я отстаю. Зонт постоянно закрывает обзор, приходится его закрыть и использовать как трость для устойчивости. Бежать под дождём тяжело, мгновенно становится нечем дышать. Всё — от ключиц до диафрагмы во мне горит и плавится. Но я продолжаю истошно звать пса потому, что совершённую глупость нужно исправить самой. Если убегать от ответственности, уму нипочём не научишься. Костя тоже что-то орёт, наверное, чтобы мне было не так одиноко. Всё вместе это, конечно, выглядит эпично, но имеет слишком мало общего с «мы только посмотрим».

Парадная дверь всё так же гостеприимно распахнута настежь. Когда я, запыхавшаяся, забегаю в дом, по светлому полу отпечатками грязи петляют лишь следы собачьих лап и Костиных ботинок.

Под гнётом обступившей меня тишины рассматриваю застывших гостей. Испуг лёг крупными мазками на побледневшие лица.

— Где? — выстреливаю ломким голосом.

Никто не реагирует. Впрочем, вопрос теряет актуальность сразу же. От космического грохота на втором этаже вздрагивают стёкла в окнах и падает в пятки сердце.

— Да стой же ты, собака! Ко мне!

Буран, заглушая топотом мольбы и команды, с разинутой радостно пастью, слетает вниз. Следом по лестнице бежит Костя, слегка припадая на левую ногу.

— Остановись, сказал!

Пёс даже ухом не ведёт, врывается в первую встречную дверь, и сразу же вылетает оттуда толстой молнии подобный. Вламывается в соседнюю комнату…

Не знаю, кого или что ищет Буран, но мне с моим весом вставать у него на пути бессмысленно.

— Ну что ты стоишь? — Дёргаю за руку привалившегося плечом к стене именинника. — Сделай что-нибудь!

Он крупный пацан, уж вдвоём парни справятся.

— Что я, блин, должен сделать?! Он меня не слушается! — рявкает Слава и переводит рассеянный взгляд в окно. С его лица моментально сходят все краски. — Ох, чёрт…

Короче, толку от него мало. Сама бегу на помощь Косте.

Соколовский всё-таки исхитрился схватить беглеца за ошейник, но вот полностью затормозить такого телёнка даже Коту не под силу. Я, как в сказке про репку, дёргаю его за ремень на себя. Репка, то есть Буран, не поддаётся — рвётся вперёд, сбивая нас с ног. Костя, теряя равновесие, задевает плечом стеклянную вазу.

Я падаю и зажмуриваюсь от боли, полоснувшей колени. Звон стоит — закачаться…

Но когда открываю глаза, обнаруживаю, что Буран успокоился. Как положено буйнопомешанному, без видимых причин. А в прихожую без предварительных знамений ступает вестник апокалипсиса.

Вживую старший Злобин ещё более устрашающий, чем на снимках в журналах. Недружелюбен, небрит, скуп на эмоции. В свои неполные тридцать Вадим уже всеми порами излучает уверенность, статусность и другие признаки породы. В частности, способность невербально препарировать мозг. Под его немигающим взглядом варана ощущаешь себя будущим ужином. В общем, дяденьку если кто-нибудь и полюбит, то явно не из-за милых ямочек на щёчках.

— Все вон.

Тон у Вадима ультимативный, сухой. Такой, если повысится хоть на десятую децибел, то силы воли хватит только пасть ниц. Я внезапно понимаю, что жутко хочу домой. Он не кричит, не угрожает даже, но почему-то становится сильно не по себе.

Ура! Нас здесь не держат… Я с готовностью поднимаюсь на ноги, одной рукой поддерживаемая Костей, а второй опираясь на собранный зонт. И наверное, случайно прожимаю кнопку. Шёлковый купол резко раскрывается, отправляя собранную с клумбы грязь в полёт по комнате. И в лицо… Не в моё…

Вадима…

Наверное, в этот момент наступает массовая остановка сердца. Так тихо, что слышно, как сквозняк гоняет по полу угольные лепестки. Даже Буран проникается трагичностью момента и с укоризной накрывает лапой глаза.

— Признавайся, скольких мужиков ты уже довела до ручки? — Злобин неожиданно улыбается мне, и в этой улыбке помимо издёвки какая-то странная горечь, как будто он издевается, но больше над собой.

Я стою, замерев от шока с зонтом, зажатым в обеих руках. И если бы не Костя, в каком-то защитном жесте опустившим ладонь мне на плечо, наверное, впервые в жизни упала бы в обморок.

— Пока только одного. И, поверьте, её он в обиду не даст, — произносит Кот негромко и спокойно, чуть сжимая пальцы, словно напоминая мне, что он рядом.

Во взгляде Вадима мелькает что-то одновременно похожее на сочувствие и снисхождение. На этом интерес к нам благополучно исчерпан. То, что крышка не мне, а Славе становится понятным, когда старший Злобин достаёт нагрудный платок и, прежде чем промокнуть им лицо, бросает короткий приказ прислуге: