Никто больше не двигается, мы просто стоим или сидим в неловком молчании, не зная, как поступить.

Антония первая нарушает молчание:

— Я понимаю, что все это трудно принять и что это неожиданность.

Брови Тесс взлетают вверх.

— Я просто хочу вас всех успокоить, я люблю вашего отца и хочу сделать его таким же счастливым, каким он делает меня. Я не пришла, чтобы заменить кого-то или стереть прошлое. Оно — часть того, кто вы есть. Ваш отец вырастил четырех сильных, невероятных молодых женщин. Я горжусь тем, что стану частью вашей семьи.

— Мама.

Я поднимаю взгляд на Николо. Он бросает матери предостерегающий взгляд, будто не хочет, чтобы она продолжала. Потому что, по сути, она нам ничего не должна объяснять.

Она хмурится, но все же продолжает:

— Думаю, потребуется время, чтобы привыкнуть к этой идее. Но я рядом, если кто-то из вас захочет поговорить. Я с нетерпением жду, чтобы узнать вас лучше.

Я улыбаюсь ей ободряюще.

— Спасибо, Антония. Приятно это слышать.

Трилби прикусывает губу.

— Извините, я… мне нужно пойти проверить Бэмби.

— Я пойду с тобой, — говорю я.

— И я, — откликается Тесс, спрыгивая с коленей Бенито и выходя за нами.

Мы торопливо направляемся к саду за домом, точно зная, где искать Бэмби. Когда ей было шесть, папа построил для нее домик на дереве, и с тех пор это место всегда было ее тайным убежищем.

Он по-прежнему стоит там, прижавшись к старому дубу на краю сада, наполовину оплетенный плющом. Я не поднималась туда с тех пор, как умерла мама, но знаю: для Тесс и Бэмби этот домик был местом, куда они возвращались снова и снова.

Мы поднимаемся по лестнице и пробираемся внутрь крошечного домика. Я совершенно не одета для нью-йоркской ранней зимы, и поэтому держу руки крепко скрещенными на груди. Бэмби сидит, поджав колени и обхватив их руками, будто хочет исчезнуть в самой себе. Фонарик, который когда-то висел под крышей, все еще дрожит тусклым огоньком, едва живым на умирающей батарейке.

— Привет, Бэмби, — тихо произносит Трилби.

Она не поднимает головы. Голос звучит приглушенно, словно глушится тканью свитера.

— Как вы все можете вести себя так, будто это нормально?

Я сажусь рядом, скрестив ноги, и протягиваю руку, чтобы успокаивающе погладить ее по спине.

— Нет, конечно, — тихо говорю я.

Она резко поднимает голову и смотрит на меня и Трилби с упреком.

— Вы их поздравили, — выплевывает она.

Я лишь качаю головой. Сейчас не время объяснять, что вежливость иногда, всего лишь маска.

Ее щеки горят от слез, глаза покраснели и опухли.

— Он заменяет ее, — произносит она, голос дрожит. — Он заменяет маму. И всем все равно.

Я осторожно беру ее за руку и с облегчением чувствую, что она не отдергивает ее.

— Нам не все равно, Бэмби. Просто мы старше. У нас было больше времени, чтобы пережить злость. Папа не стирает маму из нашей памяти и не пытается занять ее место. Он лишь… продолжает жить дальше.

— Но она будет жить со мной, под нашей крышей, — жалобно тянет Бэмби. — И у нее есть сын. Что это значит? Что он теперь наш брат?

Тесс фыркает:

— Технически — да. Эмоционально? Вряд ли.

— Он мне не нравится, — быстро говорит Бэмби. — Он какой-то странный. Холодный. Он даже не поздоровался со мной.

— Ему, наверное, тоже некомфортно, — замечает Трилби. — Представляешь, вдруг получить в наследство четырех шумных, требовательных сестер?

Бэмби в ответ только рычит.

Я стряхиваю с ее волос листок.

— Все изменится, и нам придется это принять. Но скоро ты уедешь в колледж. У тебя будут новые друзья, новые заботы. Ты будешь писать нам, когда тебе что-то понадобится, и папа все равно будет отвечать на твои звонки раньше, чем на наши. — Я улыбаюсь. — Меняется не все.

Она опускает взгляд на руки.

— Я просто не хочу, чтобы меня забыли.

— Этого никогда не случится, — уверяю я ее.

Я рассматриваю ее хрупкую фигурку, огромные глаза, маленький курносый нос и пухлые губы. Наша младшая сестра, самая красивая из всех. Ее точно не забудут, за нее будут бороться. Но здесь, в ее семнадцать, в домике на дереве, который она до сих пор считает своим домом, это ничего не значит.

— Кто хочет горячего шоколада? — спрашивает Тесс, возвращая нас в те дни, когда мы прятались здесь до заката, укутываясь в одеяла.

— Я бы выпила, — отвечаю я.

Потом обнимаю младшую сестру, прижимаю ее к себе и молча обещаю звонить ей чаще, всегда слушать и любить ее так сильно, как только могу.

Андреас

К тому моменту, как я сворачиваю на подъездную дорожку, позднеосеннее солнце уже прячется за голыми ветками. Я бросаю взгляд на свою жену, спящую на пассажирском сиденье, ее пальцы свободно лежат на коленях. Мое сердце сжимается еще сильнее. Только-только она начала двигаться вперед в своем восстановлении, только начала мириться с горем от потери матери, и тут ее отец снова женится.

Не то чтобы время не пришло. Тони Кастеллано посвятил восемь лет тому, чтобы почти в одиночку вырастить четырех дочерей. Теперь, когда трое из них уже достаточно взрослые, чтобы голосовать, а четвертая почти догоняет их, он заслуживает свое счастье. Но для меня важна лишь моя жена, и мне тяжело смотреть, как ей приходится справляться с этим новым испытанием.

Лично я рад снова оказаться в Бостоне. Нью-Йорк всегда оказывался перебором. Слишком громким, слишком выставленным напоказ. И теперь, когда мы наконец расправились с бандами, поставили последнюю точку выстрелом и добились одобрения правительства на возведение моей крепости, я должен быть здесь, в городе, который по праву стал моим.

Я притормаживаю у боковой стены дома и глушу мотор. Поднимаю глаза на здание, которое называю своим домом, и по телу пробегает восторженный ток. У меня было немало квартир и домов, но ни один из них никогда не дарил ощущения настоящего дома.

Я дал Виоле несколько дней отдыха. Она упиралась, не хотела оставлять Серафину и твердилa, что забота о моей жене для нее вовсе не «работа», что она сделала бы это бесплатно. Но я настоял. Она всегда отдает себя без остатка, и я заметил усталость, проступившую в морщинах на ее лице. Поэтому дом теперь погружен в тишину и неподвижность. Нет света. Нет движения. Только медленное дыхание сумерек, поднимающихся над Массачусетсом.

И вдруг в тени что-то меняется, и на ступенях появляется силуэт. Я моргаю, уверенный, что это лишь игра моего воображения. Так было и в Вашингтоне. Я все время думал, что вижу своего отца за каждым поворотом, но это оказывались лишь миражи. Чужие с теми же иссиня-черными, жесткими волосами. С теми же кривыми, проницательными усмешками. С той же худой фигурой и тягой к дешевым, плохо сидящим костюмам. Но теперь фигура медленно поднимается, словно человек, распрямляющийся после долгих лет в темноте.

Сера шевелится рядом и поднимает голову.

— Мы…

Она резко замолкает, когда тоже замечает его.

Я распахиваю дверцу машины и выхожу, мои ноги несут меня вперед быстрее, чем я успеваю что-то осознать. С каждым шагом фигура становится все реальнее, и это кажется невозможным.

— Леонардо. — Он покачивается на дряхлых костях и опирается рукой на каменную стену у дома.

Я замираю всего в нескольких шагах от него.

— Ты мертв, — просто говорю я.

Старик улыбается, показывая коричневые, пропитанные никотином зубы.

— Еще нет.

Я едва заметно качаю головой, и глухое «нет» пульсирует в горле.

— Тебя похоронили после той провальной облавы в Бронксе.

Он смеется — низким, горьким смешком, почти карканьем.

— В этом и был расчет. Чтобы все поверили. Это была идея Альдо. И, если спросишь меня, гениальная.

Свинцовая тяжесть оседает у меня в животе. Внутренний ребенок отчаянно шепчет — отступи, убегай, спрячься. Но я заставляю его замолчать и позволяю взрослой суровости прорезаться в моем голосе.