Я сглатываю горький ком, застрявший в горле.

— Это сделали Марчези.

Еще три недели назад Марчези были всего лишь мафиозной семьей, существовавшей где-то далеко от нашей счастливой жизни на Лонг-Айленде. А теперь они стали частью нас. Частью истории, которую мы никогда не сможем стереть.

Я ненавижу их так, как ни одна четырнадцатилетняя девочка не должна ненавидеть. С такой яростью, что от нее ноют кости.

Когда мой разум полностью поглощает эта тьма, звук поворачивающегося замка кажется чем-то далеким, отстраненным. Поэтому, когда дверь наконец открывается внутрь, я теряю равновесие и падаю прямо в объятия сестры.

Мы крепко прижимаемся друг к другу, и моя футболка впитывает ее слезы. Когда я отстраняюсь, ее лицо бледное, а губы дрожат.

— Сера, — шепчет она, ее голос едва слышен. — Я не справлюсь.

Ледяной страх пронзает мое сердце.

— Нет, ты справишься, — настаиваю я, снова прижимая ее к себе. — Ради мамы.

Она издает беспомощный стон, похожий на жалобный звук маленького зверька, которого вытащили из гнезда еще до того, как он научился ходить.

Я всем сердцем желаю, чтобы у меня была сила стереть ее воспоминания, ее вину, но смерть мамы сломала нас всех. Эта боль сидит слишком глубоко в душе, до нее невозможно дотянуться. Ничто не способно ее унять.

Поэтому я делаю единственное, что могу. Я держу ее в своих объятиях. И впервые после выстрелов, после криков, после крови на стекле она позволяет мне это.

После того как я отвела сестру вниз по лестнице и устроила ее в папиных обьятьях, я тихо отступаю. Подхватив пакет, купленный в магазине, я снова поднимаюсь по ступеням в свою комнату.

Оказавшись внутри, я высыпаю содержимое на кровать. Колода карт Таро, тетрадь, чтобы записывать расклады, книга по астрологии для начинающих и набор инструментов для составления натальных карт.

С тех пор как убили маму, мои мысли все чаще тянутся к божественному, к поиску объяснения того, почему в этой жизни происходят такие вещи. Я не могу принять, что мамина жизнь была чем-то таким незначительным, чем-то, что можно просто погасить, словно пламя свечи. Будто наша вселенная не только что сорвалась с оси.

Нет. Это должно что-то значить. Что-то большее. Я должна понять, какое добро может из этого выйти, потому что я не могу поверить, что все произошло просто так, без причины.

Я опускаю взгляд на свои пальцы. Они дрожат от шока, от ужаса перед тем, что Трилби могла бы сделать с собой, запершись в комнате одна. Адреналин все еще зашкаливает от страха перед тем, как бы я справилась, если бы мы потеряли еще кого-то. Мои нервы на пределе от суровой правды, что только я смогла уговорить Трилби выйти из ее комнаты. И теперь эта тяжесть крепко лежит на моих четырнадцатилетних плечах.

Все еще дрожа, я раскрываю пакет с атрибутикой, пытаясь отвлечься от темных и тяжелых эмоций, бурлящих в моей груди и животе. Я не могу позволить себе потерять контроль. Мне нужно держать себя в руках, потому что я должна удерживать всех остальных. Я нужна Бэмби. Тесса нуждается во мне. Трилби тем более нуждается во мне. Даже папе я нужна. Я должна держаться ради них.

Но чем глубже это осознание проникает в самую суть меня, тем мрачнее и тяжелее я себя чувствую. Паника начинает подниматься по моим нервам, окрашивая комнату в белый. Я вжимаю ладонь в покрывало, словно пытаясь удержать равновесие.

Кажется, у меня начинается паническая атака. Третья за эти недели. По крайней мере, я думаю, что это она. Хотя на самом деле я не знаю, потому что никому об этом не рассказывала. Я не могу грузить других своими мелкими срывами, когда Трилби переживает настоящую травму.

Когда головокружение проходит, я высыпаю содержимое пакета и начинаю перебирать инструменты в руках, пытаясь представить себя профессиональным астрологом, который измеряет углы и соединяет линии. Мой взгляд падает на чертежный циркуль, и я беру его в руки. Он кажется холодным и тяжелым в моей ладони, успокаивающе твердым.

Сердце гулко бьется, пока я провожу большим пальцем по острому кончику. Он мгновенно режет кожу, и с моих губ срывается резкий вдох. Я слизываю кровь, благодарная за эту короткую передышку от живого кошмара. А потом, даже не раздумывая, без единого вопросительного сомнения или тени любопытства, я опускаю кончик циркуля к своему открытому бедру.

Сделав глубокий вдох, я поднимаю взгляд к потолку и позволяю векам сомкнуться.

И это ощущается так, будто прорвало плотину. Огромная волна облегчения накрывает меня с головой. Возможность хоть на мгновение сосредоточиться на резкой, настоящей, осязаемой боли уводит мысли от разрывающей душу скорби, и это внезапное чувство легкости потрясает меня до глубины.

В разгар стремительно угасающих эмоций и накатывающего горя меня удерживает лишь одна мысль. Как может причинение себе боли казаться единственным хорошим, что еще осталось в мире?

Слезы текут из моих закрытых глаз, и по мере того как боль в костях с каждой секундой становится слабее, я с пугающей ясностью понимаю, что нашла способ пройти сквозь эту боль.

Серафина

Настоящее время

В лобби отеля уже вовсю кипит жизнь, а ведь еще только восемь утра.

— Доброе утро, Сера!

— О, привет, Наталия, — отвечаю я, поправляя бейджик на свежевыстиранной рубашке. Я и без того знала, что это она, ее густой испанский акцент ни с чем не спутаешь, как и ее взрывной, прямолинейный характер, такой же противоречивый, как сангрия. — Во сколько ты сегодня заканчиваешь?

Она идет за мной к стойке регистрации, держа в руках швабру.

— Я почти закончила, сеньорита. Мне только нужно, чтобы пол подсох… ЭЙ, ОСТОРОЖНО, СЕНЬОР! — визжит она одному из работников кухни.

— Святая Матерь Божья, — бормочет она, снова поворачиваясь ко мне. — Этот мальчишка, похоже, устал жить, раз носится тут как угорелый.

Я с улыбкой качаю головой, входя в систему на компьютере.

— У тебя есть планы на сегодня?

Ее лицо светится гордостью.

— Сегодня после обеда выпускной у моей внучки. Очень особенный день. С утра столько всего нужно приготовить — еда, украшения… будет суматоха.

Я открываю список гостей, чтобы посмотреть, кто сегодня заселяется.

— Уверена, все пройдет идеально, Наталия. Ты обязательно должна сделать фотографии и показать мне.

Морщины на ее лбу становятся глубже.

— О, Господи, это напомнило мне. Моя дочь заказала… как это называется? Эм, стену с цветами…

— Фотозону с цветами? — подсказываю я. — Она сделает фотографии потрясающими. Я видела кучу таких в Инстаграме… без всякого каламбура.

Она уже готова ответить, как вдруг в лобби заходит бедный ничего не подозревающий садовник.

— ВОН! — взвизгивает она.

Его глаза расширяются, и он поспешно пятится к выходу.

— Никаких грязных ботинок в отеле! — кричит она ему вслед, а затем оборачивается ко мне, недовольно бормоча: — Такое ощущение, что этих людей в хлевах растили.

— Почему бы тебе не пойти домой, Наталия? Пол скоро высохнет.

Ее лицо озаряется.

— Правда? Ты уверена? Моя смена должна закончиться только через полчаса.

Я делаю пометку о двух гостях, которые сегодня заселяются: один постоянник, приезжающий сюда на отдых каждые пару месяцев, и некий джентльмен по имени Эндрю Стоун. Обычно у каждого профиля есть заметки, чтобы проще было узнавать гостей и создавать для них ощущение уюта, поэтому я открываю профиль мистера Стоуна, но там пока нет никаких записей. Я отмечаю про себя, что нужно будет собрать информацию о нем до его приезда.

Я поднимаю взгляд.

— Да, конечно. Я все равно буду здесь еще несколько часов. Я прослежу, чтобы никто не бегал, не поскользнулся и не натаскал грязь на обуви.