— Но зачем он здесь? Последнее, что он сказал мне, было, что мы увидимся в церкви. Ты думаешь, он приехал, чтобы все отменить? — в мозгу вспыхивает искра надежды, даже если сердце на мгновение спотыкается.

Брови Трилби сходятся с сочувствием.

— Не думаю. Мне кажется, он приехал в Нью-Йорк, чтобы увидеться с Кристиано, и раз уж он здесь… — она явно замечает, как мое лицо каменеет, и осекается, так и не закончив мысль.

— А меня он вызывает? Чтобы тщательно рассмотреть новую блестящую игрушку, которую заказал заранее, не иначе.

— Он тебя не «вызывает», и ты вовсе не блестящая игрушка, Сера. Я понимаю, как тебе тяжело. Правда, понимаю. Но может быть, есть шанс, что он окажется неплохим человеком? И ты ведь совсем недавно находила его привлекательным, помнишь?

Я бросаю на нее недоуменный взгляд.

— Тесса сказала, что ты сама призналась ей на свадьбе.

Я скрещиваю руки на груди.

— Он заставляет меня выйти за него замуж, Трилби. Он поставил крест на моей мечте о карьере и разрушил мою жизнь. Так что нет. Я не думаю, что есть хоть малейший шанс, что он может оказаться хорошим человеком. Он высокомерный, эгоистичный, лживый, убийца, который…

— Здравствуй, Сера.

Голос доносится из-за спины Трилби, и я резко отшатываюсь в сторону, только усиливая жар, обжегший мое лицо.

Эндрю — Андреас — стоит на несколько ступеней ниже, его смуглая кожа безупречна и до раздражения совершенна, темный костюм подчеркивает насыщенный угольно-черный цвет глаз. Я ненавижу то, насколько он красив.

— Здравствуй, — отвечаю я тихо.

— Спустись вниз, — произносит он своей привычной краткой манерой. — Это ненадолго.

Трилби оборачивается ко мне, и в ее нахмуренном лице сквозит тревога.

— Да, конечно, — бормочу я. Потом отступаю в спальню и натягиваю туфли.

Серафина

Через пять минут я захожу в гостиную, где Папа, какой-то незнакомый мне мужчина и, ну что ж, пора привыкать, Андреас держа в руках опустевшие чашки из-под эспрессо. При моем появлении они встают.

На лице Папы вспыхивает радость, пусть и с тенью тревоги, а вот лицо Андреаса мрачнеет. Легкость, которая еще мгновение назад присутствовала, пока он говорил с моим отцом, исчезает, и на ее место приходит мрак, тяжесть. За ними следуют нахмуренные брови и сжатая челюсть.

Не отводя от меня взгляда, он, сквозь зубы, обращается к моему отцу:

— Синьор Кастеллано. Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Я замираю и смотрю на Папу. Я думала, Андреас хотел увидеться со мной, а теперь меня просто отослали? Губы сами приоткрываются от шока, пока я жду, что скажет Папа. Он тяжело и печально выдыхает.

— Сера, пожалуйста, подожди меня в кабинете.

— Что? Почему?

— Просто иди. Я скоро к тебе подойду.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной, но в кабинет Папы не иду. Я остаюсь по другую сторону двери и прижимаюсь к ней ухом.

Ярость Андреаса невозможно не узнать.

— Что с ней случилось? — его голос режет, как лезвие.

Папа не отвечает сразу, но когда все же говорит, сердце мое сжимается.

— Мы пробовали все, Андреас. Мы просто не можем заставить ее есть, выходить на улицу или даже смотреть фильм. Аллегра хорошо готовит и приготовила все блюда, которые Сера обычно обожает, но она едва прикасается к еде.

— А вы по-хорошему просили ее? — хотя я не вижу его, я чувствую раздражение Андреаса. Оно слышится в том, как тон его голоса становится тоньше, и в насмешливой интонации. — Вы сказали ей, что это не обсуждается?

— Эм, я… — запинается Папа.

Голос Андреаса врывается снова:

— Это не та женщина, которую я встретил в Хэмптоне.

Я едва не фыркаю от презрения. Он тоже совсем не тот мужчина, которого я там встретила.

— От той девушки осталась лишь тень. Она выглядит больной. Кожа тусклая, волосы сухие, глаза лишены света. Почему и как вы допустили это?

— Я заставлю ее есть, Андреас, клянусь. Я не понимал, что перемены во внешности стали настолько заметны.

Я слышу, как Андреас тяжело дышит, но мысли мои застряли на Папе. Андреас прав. Либо Папа не заметил, насколько сильно я изменилась, либо предпочел закрыть на это глаза. А вот Андреас заметил и потребовал перемен.

— Верните ее в то состояние, в каком она была в Хэмптоне, — приказывает он. — Она должна выглядеть самой собой. Кто захочет смотреть на свадебные фотографии и видеть там чужое лицо?

Я едва сдерживаю смех. Откуда, черт возьми, у него берется такой оптимизм? Пусть поделится, я бы тоже хотела оформить заказ. Я не в силах даже вообразить, что однажды открою свадебный альбом и мне понравится то, что я там увижу.

— Свадьба уже через две недели, и раз уж вы позволили делу зайти так далеко, я не доверяю вам вернуть ее в прежнее состояние. Я пришлю повара. Вы обязаны следить, чтобы она садилась за стол и ела три полноценных приема пищи в день плюс перекусы. Она не встанет из-за стола, пока не доест. Я пришлю витамины, книги, кроссовки — все, что нужно, чтобы вы заставили ее выходить на улицу, дышать свежим воздухом и снова стать здоровой.

Меня переполняет гнев. Он отдает моему отцу приказы, словно я маленький ребенок. И, будто этого унижения мало, он подчеркивает свои слова угрозой.

— Если вы не сделаете так, как я сказал, я увезу ее в безопасное место, и вы, и вся ваша семья не увидите ее целый год. Поняли?

Я прижимаю руку к груди. Андреас только что поставил перед моим отцом ультиматум: откормить меня или лишить меня семьи на целый год.

В комнате воцаряется тишина, и у меня першит в горле, когда я глотаю. Я начинаю осторожно пятиться назад, боясь, что дверь вдруг распахнется и меня поймают на подслушивании.

Когда я отступаю к кабинету Папы, в голове крутится только одна мысль. Я не смогу прожить целый год, не видя семью, не видя своих сестер. Я просто умру. И в этом нет вины Папы. Мое здоровье рухнуло потому, что я сама устроила голодовку. Аппетита у меня не было, и это, конечно, помогло, но вес уходил пугающе быстро, наверняка подстегнутый таким уровнем стресса, какого я еще никогда не знала.

Отказываясь заботиться о себе, я держалась за единственную крупицу свободы, которая у меня еще оставалась. Это была единственная вещь, которую я могла контролировать. Все остальное выскользнуло из моих рук. Каждый выбор, который, как я думала, у меня был, оказался раздавлен кожаным ботинком сорок четвертого размера. Каждая возможность, к которой меня приучили с детства, вдруг оказалась недоступной. Не для меня. Больше никогда.

Я чувствую знакомые позывы глубоко внутри. Каждое тяжелое чувство, которое я испытываю, лишь добавляется к торнадо, кружащемуся в моих тканях, моей крови, моих костях. Оно разрастается, быстрее, чем когда-либо прежде.

Меня охватывает головокружение и отчаянное желание разрядки. Мне необходим выход для этих ужасных, мрачных, бурлящих эмоций, иначе они просто осядут во мне, начнут гнить, становясь все темнее и зловещей.

Есть только одна вещь, которую я умею делать, когда чувствую себя так. Альтернатива — пережить изнуряющий приступ панической атаки, которая не избавит меня от чувств, а лишь спрячет их до следующего раза.

Нет. Мне нужно выпустить их наружу.

Я игнорирую приказ Папы ждать его в кабинете и вместо этого двумя ступенями взбегаю наверх, в свою комнату. Ощущение облегчения усиливается, когда я запираюсь изнутри и распахиваю дверцы шкафа.

Сердце грохочет в груди, пока я тянусь вверх за коробкой, которую когда-то, вернувшись домой, спрятала подальше.

Слова Андреаса снова и снова крутятся у меня в голове. Как он может не понимать, что мое состояние вызвано несчастьем, а не упрямством? Что я отказываюсь заботиться о себе именно из-за него, а не потому, что моя семья не умеет меня убедить?

Беспомощность ситуации застилает взгляд, пока я почти не теряю способность видеть. Андреас Кориони еще даже не мой муж, а он уже управляет моей жизнью. Он уже начал лишать меня независимости, кусочек за кусочком. Он уже диктует правила моему телу.