— Единственные люди, которые действительно знают о моем прошлом, — это Эрроу и Виола. Особенно Эрроу, потому что он был рядом почти все это время, — говорит он, глядя поверх моей головы куда-то вдалеке.

Я улавливаю проблеск уязвимости под его привычной маской.

— Мы с Бенито… у нас было тяжелое прошлое. Мы выросли в Нью-Йорке. Наш отец был мелким, никчемным преступником. Он втягивал нас в свои жалкие сделки и облавы и считал, что, причиняя нам боль, становится сильнее. Особенно мне, потому что я был старшим.

Он замолкает, и хотя его голос отягощен болезненными воспоминаниями, это его правда, и в ней есть нечто по-своему прекрасное.

— Он не отличался умом. Его ослепляла жажда крови и тяга к насилию. А я… я не собирался довольствоваться крохами. Мне хотелось большего, хотелось оставить за собой настоящее наследие. Когда он позволял мне действовать самому, я делал все по своим правилам. И со временем его люди это заметили. Им по душе пришелся мой метод. Я не врывался в набитый склад, паля во все стороны и забирая в итоге пару ящиков с боеприпасами. Я выжидал, наблюдал за охраной, изучал их привычки и бил тогда, когда они оставались беззащитными. Никто не получал ран, а я уходил с целым чертовым магазином.

Я стараюсь скрыть потрясение. Андреас родился и вырос в преступном мире, но он мой муж, мужчина, к которому я проникаюсь все большим уважением с каждым днем.

— Почему ты ушел?

Он прикусывает губу, словно взвешивая каждое слово.

— Однажды отец, как обычно, собрал нас и озвучил план очередного налета, еще одного безрассудного рейда, который выдал бы нас, прежде чем мы успели бы серьезно поживиться. И тут несколько его людей посмотрели на меня. Спросили, как бы я сделал. Отец не произнес ни слова, но я понял в ту секунду, что я больше не инструмент в его арсенале — я угроза.

Мое сердце сжимается за него. Я буквально не могу представить, что он тогда пережил.

— Прошло несколько недель, и я почти не сомкнул глаз. Я знал, что он тянет время, усыпляет мою бдительность, чтобы нанести удар первым. Но я не стал ждать. Я опередил его.

Я резко втягиваю воздух, словно меня ударили.

— Он вытащил нож и уже готов был перерезать мне горло, если бы я не выбил его из руки и не вырубил его ударом. — Он вздыхает, задумчиво. — Я не смог его убить. Хотя к тому моменту на моих руках уже было достаточно крови, я понимал, что если заберу его жизнь, те немногие верные солдаты, что у него остались, пойдут за мной, а я не хотел проводить следующие годы, оглядываясь через плечо.

— И что ты сделал? — шепчу я.

— Я сбежал. Мне было четырнадцать.

Я крепче сжимаю его руку, пока мы идем мимо музеев.

— Четырнадцать, — шепчу я. — Такой юный. Как ты вообще смог выжить?

Он слабо улыбается, и на мгновение тяжесть исчезает с его лица.

— Я завел друзей. Прятался на автовокзалах, воровал еду. Однажды, когда я спал на скамейке, ко мне подошла женщина. Она держала приют для уличных детей, для сирот. Она приютила меня.

Мне кажется, что сердце разламывается пополам от его слов.

— Кто она?

— Ее звали Агнес. Она умерла несколько лет назад — рак легких. Она курила, как паровоз.

Он останавливается и теплым взглядом задерживается на моем лице.

— Она была первым человеком, который рассчитал мою натальную карту.

Я резко втягиваю воздух.

— Вот почему ты не удивился, когда я рассказывала о своем увлечении астрологией.

— Да, — улыбается он. — И знаешь, твои трактовки были пугающе похожи на ее. А она этим занималась десятилетиями.

— Ух ты, — отвечаю я, улыбаясь. — Мне приятно это слышать.

— В общем, именно там я встретил Эрроу… и Виолу.

Мои глаза расширяются.

— Эрроу и Виола тоже были бездомными?

Он кивает.

— Эрроу был. Его родители были наркоманами. Половину времени они даже не знали, кто он такой.

Мое сердце будто складывается внутрь себя. Я видела Эрроу всего несколько раз, но между ним и моим мужем существует нерушимая связь, которая только сейчас начинает обретать смысл. Я всегда догадывалась, что должны быть веские причины для той тени, которую Андреас и Эрроу носят при себе, словно броню, но услышать это прямо из уст Андреаса причиняет боль.

— А Виола?

— Она была подругой Агнес. Иногда помогала в приюте. Когда Агнес умерла, Виола устроилась работать в продуктовый магазин и ненавидела это. Так что, когда я купил свой первый дом, я предложил ей работать у меня, и с тех пор она всегда рядом.

Мое сердце теплеет от мысли о том, что Виола сопровождала Андреаса большую часть его взрослой жизни.

— Она хорошая женщина. Мне она нравится.

Андреас мягко смотрит на меня сверху вниз.

— Она тебя обожает, — говорит он, чуть приподняв бровь.

Я улыбаюсь.

— Думаю, это взаимно. — Потом мои брови хмурятся. — Где сейчас твой отец?

В его голосе нет ни капли эмоций.

— Мертв и зарыт в Бронксе. Несколько лет назад влип в бандитскую разборку с наркотиками, которая пошла наперекосяк. Вчера его имя звучало повсюду, потому что он обладал отвратительным талантом заставлять любого поверить в его ложь. А сегодня он уже в гробу. Тогда я ничего не почувствовал. И сейчас тоже ничего не чувствую.

Он останавливается и поворачивается, его глаза встречаются с моими.

— Знаешь, что странно? Я до сих пор вижу его, словно он витает в каждом углу, в каждой трещине, следит за мной. Я понимаю, что это невозможно, потому что он давно под землей, но время от времени я клянусь, что вижу его. Новак считает, что я до сих пор перевариваю травму, что это проявление посттравматического синдрома. А я думаю, что просто лишился того завершения, которое приходит, когда ты смотришь, как жизнь уходит из тела твоего врага.

От его слов по моему позвоночнику пробегает холодок. Как же трагично — нуждаться в том, чтобы увидеть смерть собственного отца, лишь для того чтобы продолжить жить дальше.

— У нас с Эрроу не оставалось иного выхода, кроме как пробивать самим себе дорогу и полагаться на собственную удачу. Мы научились стирать и восстанавливать смартфоны и компьютеры, продавали их на черном рынке. Мы быстро заработали большие деньги, и наши имена стали известны в некоторых элитных кругах.

Я слушаю его с чувством недоверия, потому что мир, в котором рос мой муж, был целой вселенной, отделенной от моего.

Его взгляд скользит по городскому пейзажу.

— Нас отправили сюда, в Вашингтон, чтобы встретиться с посредником, у которого оказались правительственные устройства, нуждавшиеся в очистке. Это была крупная сделка, и мы заработали миллионы. К тому же мы получили кучу информации о взятках и грязных сделках. Мы до сих пор используем это в своих интересах.

Так вот как все начиналось? Так вот как жизнь преступника становится чем-то, во что так легко втянуться?

— Теперь для тебя, наверное, это кажется нормальным, зарабатывать себе на жизнь таким образом? — спрашиваю я.

Он опускает взгляд обратно на меня.

— Это не просто заработок. Это образ жизни. Это то, кто я есть. Я родился в этом. У меня был не лучший учитель в лице отца, но я усвоил жесткие уроки, у меня есть чертовски умный партнер, и я охуенно хорош в том, что делаю. Думаю, это мое призвание. Я не могу представить себя в чем-то другом.

Мои мысли возвращаются к разговорам, свидетелем которых я была на приеме у мэра и на яхте Грейсона. Он прав. В этом он действительно хорош. Для него это так естественно, и, к своему удивлению, я нахожу это невероятно притягательным. Я всегда думала, что возненавижу все, что связано с этой жизнью, но это вовсе не черно-белая история. В том, как и почему люди делают то, что делают, сплетается столько нюансов и сложностей. И теперь я наконец вижу не только поверхностную аморальность преступного мира, но и людей за ней, их мотивы, их карты, которые они получили.

Он прижимает ладонь к моей щеке. На холодном воздухе она кажется раскаленной, как жгучий факел, и я таю в этом прикосновении.