— И что ты выбрала? — спрашивает он, снова поднимая взгляд на меня.

Я сглатываю.

— Glenglassaugh’s The Serpentine¹⁰.

— А, — он задумчиво кивает. — Купаж с редким виски, найденным в прибрежном складе.

Я напрягаюсь. Большинство гостей любят думать, что разбираются в виски, но, похоже, этот мужчина действительно разбирается.

— Сколько лет выдержке? — он прищуривается. Проверяет меня.

— Пятьдесят один год. Всего на тридцать лет старше меня.

— И почему именно его ты выбрала?

Его вопрос ошарашивает меня, и я замираю, не в силах понять, почему не могу ответить.

Мой настоящий ответ показался бы слишком личным, вот почему. Serpentine тягуч и глубок, словно символ древних тайн и шаткой морали. Он созревал рядом с бурным морем, северным океаном, диким и неукрощенным.

Я не знаю Эндрю Стоуна. Я не знаю о нем ничего, именно так он и задумывал. Но все, что я знаю об этом виски, отражается в облике и в силе мужчины на другом конце стойки. Он тоже кажется глубоким и неукрощенным и, без сомнения, таинственным. Я не могу судить о его морали, но о его тьме сказать могу. Она подавляет и завораживает одновременно.

Но я не могу озвучить ничего из этого. Поэтому я выбираю ответ менее откровенный, но при этом правдивый.

— Он дорогой.

Он смотрит на меня дольше, чем я могу выдержать, затем медленно подносит бокал к губам, делает неторопливый глоток и проводит языком по губам так, будто они покрыты медом.

Я жду, пока он опустит бокал, и только тогда позволяю воздуху вырваться из моих легких коротким, напряженным вздохом.

— На вкус он такой же дорогой, — произносит он. Его взгляд не отрывается от меня, но в голосе скользит нотка сомнения, будто он не верит, что это единственная причина моего выбора.

— За счет заведения, — вырывается у меня, и я сама не понимаю, откуда взялись эти слова. Эндрю Стоун явно не тот человек, у которого не хватает денег.

Его челюсть напрягается, затем он хрустом щелкает костяшкой пальца, и я вздрагиваю от резкого звука.

Его пристальный взгляд становится слишком тяжелым, слишком обжигающим, и я отворачиваюсь и начинаю протирать барную стойку, которая и без того безупречно чиста. Я нервничаю, разговаривая с ним, но он гость, очень важный гость, и мне приходится поддерживать беседу.

— Как вам ваше пребывание, мистер Стоун?

Несколько долгих секунд тишины, и наконец он произносит:

— Здесь удивительно приятно. И, пожалуйста, называй меня Эндрю.

Я непроизвольно улыбаюсь.

— Удивительно приятно? Вы не ожидали, что вам понравится? — Я украдкой бросаю на него взгляд и тут же отворачиваюсь. Как могут два глаза быть такими пугающими и одновременно таким соблазнительными?

— Думал. Просто не думал, что это будет настолько приятно, — в его голосе чувствуется странная тяжесть, но я намеренно пытаюсь сохранить легкость разговора.

— Вы ведь пока почти не проводили времени в отеле. Приехали на конгресс?

Я ощущаю его нахмуренный взгляд даже на расстоянии и быстро отвожу внимание к бокалам, начинаю натирать стекло до блеска.

— С чего бы мне быть на конгрессе?

Я наклоняюсь над бокалом для шампанского, вытирая его так, будто можно заставить его сиять еще ярче.

— Вы ведь работаете в сфере технологий, верно? Разве не этим обычно занимаются люди вроде вас?

Краем глаза я замечаю, как он кладет предплечья на барную стойку, и его взгляд становится еще тяжелее.

— Пожалуй, так и есть.

Не самый развернутый ответ, но с ним можно продолжить.

— А в какой именно области технологий вы работаете?

Снова хрустят костяшки пальцев.

— Я занимаюсь продажами и переговорами, — каждое слово он произносит намеренно четко и вновь поднимает бокал, делая долгий, обдуманный глоток.

— И что же привело вас сюда из Бостона?

Его бокал с глухим стуком опускается на отполированное дерево, и я невольно поднимаю глаза. Он все еще смотрит прямо на меня так, словно пытается заглянуть под кожу. Я слышала про мужчин, которые способны раздевать женщину глазами, но никогда не сталкивалась с ними вживую. Что ж, теперь, пожалуй, этот пункт можно вычеркнуть из моего списка.

— По работе и… — он медленно проводит языком по верхним зубам, словно смакуя вкус слов. — …и из-за брата.

— Отлично! — нарочито бодро отвечаю я. — Хорошо, когда есть такой баланс, правда? Чтобы была семья, а не только бесконечная работа. — Я понимаю, что начинаю болтать лишнее, но лучше уж так, чем вытаскивать из него эти скупые и мрачные ответы.

— У меня три сестры, — говорю я, закатывая глаза. — Три. Представляете? И мы все примерно одного возраста. На самом деле я приехала сюда, чтобы немного отдохнуть от них, но все равно очень по ним скучаю. Вы часто видитесь со своим братом?

В его молчании слышится так много невысказанного. Лишь когда я украдкой бросаю взгляд в его сторону, он отвечает:

— Я не видел его десять лет.

О. Неловко.

— Ага. Ну да, — мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь за еще одним бокалом. — Что ж, тогда встреча будет особенной.

Его голос опускается так низко, что я едва различаю слова:

— Да. Да, будет.

Я делаю несколько глубоких вдохов, словно мои легкие сжались до предела. Занимаюсь до абсурда бесполезными делами, пока он снова не заговорит.

— Так что насчет сестер…

Эти слова вызывают у меня улыбку и разливают приятное тепло в животе, и я выгибаю бровь.

— Да-а?

— Где они живут? Чем занимаются?

— Эм… — я и правда хочу о них рассказать. Но я до сих пор не научилась говорить о своей семье так, чтобы это не наводило на мысль о ее связи с нью-йоркской мафией. — Мы выросли на Лонг-Айленде, и все они там и остались. Моя старшая сестра, Трилби, живет со своим женихом. Она художница.

— Какого рода художница?

— Она пишет картины, — я натянуто улыбаюсь и надеюсь, что он не станет копать глубже.

— В каком стиле?

Я сдерживаю нахмуренный лоб и напоминаю себе, что передо мной просто постоялец отеля, который коротает время и заводит беседу.

— Современном. У нее, эм… у нее теперь своя галерея в Вильямсбурге. Ее подарил жених.

Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко и сказала лишнее. Это то, что я всегда буду ненавидеть в этом новом мире, в котором мы живем. Здесь так много тайн, что я не знаю, о чем могу говорить и о чем нельзя, если речь касается Кристиано.

Он приподнимает бровь.

— Это щедро. Он занимается этим бизнесом?

Я сглатываю.

— Чт… что вы имеете в виду?

— Арт-бизнес. Он связан с искусством?

— Эм, нет… — Господи. Ладони у меня вспотели, и я точно покраснела до цвета своих волос. Зачем я вообще заговорила о сестрах?

Он больше не настаивает, но наблюдает за мной пристально, с какой-то задумчивостью. Я ненавижу такие паузы, поэтому возвращаюсь к его предыдущему вопросу.

— В общем, мои младшие сестры, Тесса и Бэмби, живут дома. Тесса танцует, а Бэмби все еще учится в старшей школе.

Я дошла до самого конца стойки, так что полировать остается только бокалы рядом с мужчиной, рядом с которым мне кажется, что я вспыхну, стоит лишь подойти ближе. Я набираюсь смелости и тянусь к бокалам прямо возле него.

Краем глаза я вижу, как его челюсть чуть расслабляется, но взгляд все так же прожигает меня.

— Вашей маме, должно быть, было непросто растить четырех девочек.

На мгновение я чувствую это. Прилив печали такой сильной и острой, что я не могу дышать, не то что ответить. Но так же быстро он уходит.

— Да, так и было, — тихо говорю я. — Но она умерла семь лет назад.

Я ставлю отполированный бокал на полку и тянусь за следующим, но его рука ложится на мою, и из моих губ вырывается резкий вздох.

Его прикосновение обжигает, и мой взгляд падает туда, где соприкасаются наши руки. Кровь приливает к лицу, поднимаясь от ключиц к щекам, и я робко поднимаю ресницы, чтобы взглянуть на него.