День ускользает чересчур быстро, и когда настает миг покинуть этот отель и отправиться в тот, где нам предстоит провести ночь, я держусь за своих сестер так крепко, будто это единственная опора в моей жизни.

Сама церемония вспоминается как мимолетный миг, словно две секунды, хотя после нее я уже успела проговорить все время за бокалами и легкими закусками, собраться ради бесконечных фотографий и скрыть внутри себя каждое чувство на протяжении ужина и танцев.

Этим утром, всю дорогу до церкви, я дрожала, как осиновый лист. Я вывернула из себя все содержимое желудка, едва оказавшись на месте, и продолжала трястись, пока мы шли по проходу к самому центру зала, где ждал Андреас. Даже вид его высокого, мускулистого силуэта в свадебном костюме, — роскошный итальянский хлопок, скрывающий черную душу, не смог замедлить бешеный ритм моего сердца.

Я перестала дрожать только тогда, когда, и это стало величайшим удивлением этого дня, Андреас отбросил все традиции и взял меня за руку. Он держал ее в своей нечеловечески большой ладони на протяжении всей церемонии, и это ощущалось… успокаивающе.

Это сделало почти терпимым то, чего я страшилась больше всего на свете. Но я все равно не могла сосредоточиться, потому что по моей руке поднималось покалывание, словно живой электрический провод под кожей. Я думала только о том, что, наконец, получила то, о чем мечтала с такой безумной жаждой: он держал меня за руку. Эндрю Стоун держал меня за руку.

Но это был не Эндрю Стоун. Это был Андреас Кориони, лживый гангстер, который использует меня, чтобы продвинуть собственные планы, и при этом разрывает на части мою жизнь и все, ради чего я столько лет работала. Шрамы на моих бедрах пульсировали все время, пока длилась церемония, и я жаждала лишь одного, укрыться где-то со своим набором. Там, где никто меня не найдет, чтобы я смогла разрядить эти чудовищные, непомерные чувства, разрывающие меня изнутри.

И вот теперь, когда я ловлю взгляд Андреаса с другого конца зала и вижу в его глазах тот немой знак, который не оставляет сомнений, что пришло время уходить, меня снова накрывает тошнота, тревога и паника.

У меня есть план. С той самой минуты, как я открыла свой ящик, я думаю только об этом. Я намерена выдвинуть ему список условий. Я знаю, что не смогу избежать брачной ночи. Я знаю, что теперь моя обязанность — отдать ему свою девственность. Но я уверена, что существует способ сделать так, чтобы он ни глазами, ни руками не наткнулся на шрамы на моих бедрах.

Я собираюсь настоять на том, чтобы свет был выключен, и надену атласный комплект, который выбрала специально для этой ночи. Шорты можно будет снять в самый последний момент, а верх достаточно длинный, чтобы прикрыть бедра, если вдруг придется выйти в ванную.

А потом, если повезет, когда брачная ночь останется позади, он будет часто уезжать по своим «делам», и я смогу притворяться спящей, жаловаться на головные боли, месячные спазмы… Список, который я составила, получился впечатляюще длинным.

Прощания проходят словно в тумане. Я покидаю всю свою семью и навсегда уезжаю на север. За всю жизнь я лишь однажды уезжала из Нью-Йорка, когда навещала родню папы в Италии, и теперь сама мысль о том, что мне придется жить в совершенно другом штате, сжимает горло. Но пока мои сестры захлебываются в слезах, мои глаза сухие. Страх перед тем, что ждет меня впереди, заслоняет все остальное.

Его ладонь горячо ложится мне на локоть, когда он направляет меня к машине, и я неловко опускаюсь на заднее сиденье. Как мрачная смерть, он обходит автомобиль и скользит внутрь рядом со мной. Я машинально отворачиваюсь к окну, чтобы махнуть семье, и больше не оборачиваюсь за всю дорогу.

Когда мы подъезжаем к отелю, я жду, пока Андреас откроет дверь, и только тогда выхожу на тротуар, старательно избегая его взгляда. Его ладонь снова обжигает меня, теперь на пояснице, пока мы идем через холл. Консьерж лишь коротко кивает Андреасу, и мы сразу направляемся к лифтам. Внутри я поворачиваюсь к дверям и закусываю губу. Колени у меня стучат друг о друга, я так сильно дрожу.

Я ни разу не взглянула на него с тех пор, как мы уехали, но его присутствие давит на меня повсюду, оно неотвратимо здесь. Оно повсюду, оно везде.

Я смотрю, как цифры поднимаются все выше и выше, пока мы не достигаем, кажется, самого верха здания, и тогда двери плавно разъезжаются, открывая передо мной море тишины, настолько чуждое для Нью-Йорка, что кажется нереальным.

Каблуки звонко цокают по мраморному полу и смолкают у единственной двери на всем этаже. Черное, лакированное полотно сияет в свете мягких ламп, спрятанных в потолке и под ногами. В каждом сантиметре этой двери кричит: «возмутительно дорого».

Андреас прикладывает карту к скрытому датчику, щелкает замок, и дверь распахивается. Дюйм за дюймом передо мной разворачивается самый ослепительный гостиничный номер, из всех, что я когда-либо видела. Взрыв роскоши и фактур. Бархат, атлас, кожа и кашемир в черных, серебряных, золотых и изумрудных тонах, точно в том самом оттенке, в каком были платья моих подружек невесты.

Мои глаза расширяются, и я с трудом сдерживаю восхищение перед этой роскошью, перед великолепием, перед безупречным вкусом того, кто создавал это место. Но в тот же миг по позвоночнику пробегает тревожный холодок. За исключением зеленых акцентов, здесь нет ничего, что было бы похоже на меня. Все окутано тенью, таинственностью и сексуальностью.

Все вокруг дышит чувственностью и наполнено темным обещанием.

— Ты можешь войти, знаешь ли, — голос Андреаса заставляет меня вздрогнуть, и я впервые с того момента, как мы уехали, поднимаю на него глаза. В его взгляде есть легкая игра, рассчитанная на то, чтобы успокоить меня.

Каким бы ни было мое раздражение к нему, какой бы ненавистью я ни горела ночью и днем, он умеет это делать.

Его выражения лица подчиняют. Его прикосновения парализуют. Его слова соблазняют.

Я неуверенно переступаю через порог и слышу, как из его легких вырывается длинный медленный выдох. Он тянется за моей спиной и закрывает дверь. Щелчок замка звучит как похоронный колокол моей прежней жизни.

Я стою посреди гостиной, глядя на ярко освещенный Манхэттен, пока он двигается где-то в тени.

Мой голос кажется крошечным в этой огромной комнате:

— Моя сумка здесь?

Он резко останавливается и разворачивается ко мне.

— Главная спальня. — Его подбородок дергается в сторону двери, выкрашенной в матовый черный, почти сливающийся с тонкой лепниной по краям. — Там.

Сердце взмывает в горло, и я иду за ним в очередную комнату, обтянутую тяжелыми фактурами. Здесь есть проблески бледного золота, сливочного и горчичного, но они ничуть не рассеивают гнетущее чувство, нависшее в воздухе, как несвежий запах.

Кровать слишком массивна и слишком вызывающе стоит прямо в центре комнаты, и сердце тут же срывается в бешеный ритм. Я впиваюсь пальцами в ладони, стараясь отвлечься от нарастающей паники. Я не имею права сорваться сейчас. Мой взгляд падает на сумку, выставленную точно по центру скамьи у изножья.

Андреас жестом указывает на открытую дверь, и я вижу за ней подсвеченный каскадный душ. Я с трудом сглатываю, горло обожжено сухостью.

— Хочешь выпить?

Я по инерции качаю головой, потом останавливаюсь, вспомнив, как мучительно пересохло горло.

— Эм… может, стакан воды?

Его взгляд скользит по моему телу так, будто он запоминает меня в свадебном платье. В этом есть какая-то печаль, и я не понимаю ее. Ведь это он хотел всего этого, не я. Потом он кивает и выходит, плотно прикрывая за собой дверь.

Я вцепляюсь в ближайшую мебель и выпускаю из груди огромный, надрывный выдох. Наконец-то я одна. Но без моего набора это ощущение не приносит облегчения. Мне не нравится оставаться наедине со своими чувствами. Они слишком давят и слишком больно рвутся наружу. Но набора здесь нет, и даже если бы был, я не смогла бы им воспользоваться.