Вина кольнула где-то в груди, острая и неприятная.

— Она… не такая, как мы, — сказал Роберт тихо, и в голосе его прозвучала печаль, смешанная с нежностью. — Она скорее дикая. Не знает грамоты, не умеет читать или писать. Плохо говорит на английском и лишь немногим лучше на скандинавском древнегерманском — языке великанов, грубом, резком для нашего слуха. Живёт в шалаше из веток и шкур, спит на земле, ест руками. Для нас это кажется… примитивным. Но для неё это норма. Это её мир.

Отец помолчал, потом добавил тверже:

— Но она твоя мать. И она любит тебя. По-своему, по-великаньи. Не так, как любят матери в нашем мире, с нежными словами и объятиями. Но любит. Сильно. Глубоко. Она отдала бы за тебя жизнь, не задумываясь.

Слова давили, заставляя задуматься о том, кем была эта женщина — Фридвульфа, моя мать по крови, чужая по духу.

— Мы виделись, когда тебе было полгода, — продолжал Роберт, и голос его стал ещё тише, словно воспоминания причиняли боль. — Я привозил тебя к ней. Последний раз. Хотел, чтобы она увидела, каким ты стал за эти месяцы, чтобы попрощалась…

Он провёл рукой по лицу, потёр глаза.

— Она снова плакала. Горе раздирало её изнутри — низкие, гортанные звуки, от которых стыла кровь, судорожные всхлипы, прерывающиеся стонами отчаяния. Прижимала тебя к груди так сильно, что я испугался, что задавит. Но она чувствовала свою силу, контролировала. Не причинила тебе вреда. Просто… не хотела отпускать.

Пауза, длинная, тяжёлая.

— Я сказал ей: "Ему нужен мир магов. Школа. Будущее. У великанов этого нет". Она слушала, смотрела на меня этими огромными глазами, полными слёз. Потом кивнула. Отдала тебя мне обратно. Повернулась и ушла в свой шалаш. Не оглянулась.

Роберт замолчал, уставившись в огонь, словно видел ту сцену снова.

— С тех пор… я не возвращался. Все эти несколько лет. Только мясо присылал. Иногда отправлял подарки — ткани, готовую одежду, зачарованные предметы и инструменты. Отправлял весточки — короткие, простые, через егерей. Я передавал, что ты растёшь, что учишься ходить, говорить, читать и писать, помогаешь мне по хозяйству. Что здоров, силён, счастлив.

Он посмотрел на меня.

— Она никогда не отвечала. Великаны не пишут писем. Но егеря передавали: она слушает, когда ей читают или рассказывают. Молча. Потом уходит. Хранит подарки в шалаше, сложенными на каменной полке, которую я ей сделал когда-то.

Тишина. Огонь в камине потрескивал, бросая искры.

Я не знал, что сказать. Слова не шли, застревали где-то в горле. Внутри клубился ком противоречивых чувств, каждое из которых тянуло в свою сторону.

Благодарность отцу — за то, что заботится о матери, несмотря на расставание, на трудности, на её дикую природу. Он не бросил её, не забыл. Присылает мясо, через егерей отправляет сообщения и следит, чтобы она была в порядке.

Вина — тяжёлая, давящая, многослойная. Мать страдает из-за меня. Из-за того, что я родился полукровкой, из-за того, что отец забрал меня, из-за того, что я расту вдали от неё. Она одинока. Ждёт. Судя по всему, любит меня любовью, которую я не могу вернуть, потому что не знаю её, не помню, не чувствую связи.

Но есть и другая вина, более глубокая, более страшная — та, о которой я не могу сказать вслух, та, что грызёт изнутри тихо, но неотступно. Что, если я занял место её настоящего ребёнка? Что, если душа, которая должна была жить в этом теле, исчезла, уступив место мне — пришельцу из другого мира, из другой жизни? Что, если моё появление убило того, кто должен был стать её сыном — настоящим, родным, не отягощённым чужими воспоминаниями?

Я не знаю ответа. Не знаю, как всё произошло — слились ли две души в одну с самого начала, вытеснила ли одна другую, или я просто заполнил пустоту в теле, которое иначе осталось бы без сознания. Врачи не увидели ничего странного, аура цельная, магия стабильная. Но это не значит, что преступления не было. Это значит только, что следов не осталось.

Фрида любит меня — но любит ли она именно меня, или того, кем я должен был быть?

Эта вина не имеет искупления. Потому что я не могу вернуть того, кого, возможно, убил самим фактом своего существования.

Я пытался отогнать эти мысли, убедить себя, что всё не так. Что моя душа просто оказалась в нужном месте в нужное время. Что я не виноват. Но сомнения грызли, как голодные волки.

А что, если тот, другой Рубеус, был бы лучше? Что, если он был бы настоящим великаном по духу, а не только по крови? Что, если он нашёл бы общий язык с матерью, с племенем? Что, если он был бы тем сыном, которого она заслуживала, а не этим… самозванцем, который боится даже посмотреть ей в глаза?

Я представил себе, как завтра встречусь с ней. Что я ей скажу? "Привет, я твой сын, но на самом деле не совсем твой"? Или просто буду молчать, изображая застенчивого ребёнка? Оба варианта казались отвратительными.

И что я почувствую, когда увижу её? Узнаю ли я её на каком-то подсознательном, генетическом уровне? Или она будет для меня просто чужой, огромной, пугающей женщиной?

А что, если она почувствует обман? Что, если её материнское сердце, её дикая, первобытная интуиция подскажет ей, что со мной что-то не так? Что она сделает? Отвернётся? Возненавидит? Или, что ещё хуже, попытается "исцелить" меня, изгнать чужую душу из тела своего сына?

Я не знал ответов. И эта неизвестность пугала больше всего.

Но помимо страха и вины, где-то глубоко внутри шевелилось и другое чувство. Странное, противоречивое, которое я не сразу смог распознать. Это было… ожидание.

Ожидание встречи с частью себя, которую я никогда не знал. С той половиной своей натуры, которая проявлялась каждый день — в моей силе, в моём росте, в той лёгкости, с которой я поднимал тяжести, что были не под силу взрослым людям. Великанья кровь текла в моих новых венах, но что это значило? Я жил среди магов, думал как человек, воспитывался в человеческом мире. Но во мне была и другая сторона — дикая, первобытная, связанная с горами и лесами, с племенем, которое жило по законам природы, а не цивилизации.

Может быть, встреча с матерью и племенем поможет мне понять эту часть себя? Может быть, я наконец пойму, почему иногда, когда я злюсь или напуган, внутри меня просыпается нечто животное, рычащее, готовое защищаться зубами и когтями? Почему иногда, когда я смотрю на горы или слышу вой ветра, что-то внутри меня откликается, тянется туда, словно зовёт домой?

Я был полукровкой. Наполовину человеком, наполовину великаном. И до сих пор я жил только одной половиной своей сути. Может быть, пришло время узнать вторую? Может быть, это не будет так страшно, как я себе рисую? Может быть, я найду там не только опасность и чужесть, но и… принятие? Понимание? Часть себя, которую всегда искал, даже не зная об этом?

Я знал из рассказов отца и из книг, что великаны были когда-то одним из могущественных магических народов. В древности они строили крепости в горах, сражались с драконами на равных, владели магией земли и камня. Но время не пощадило их. Войны с волшебниками, охота магглов на «чудовищ», а чаще внутренние распри — всё это привело к тому, что великаны стали вымирающей расой, загнанной в резервации, живущей по законам каменного века.

Племя матери было одним из последних. Несколько сотен особей, скрывающихся в горах на юге Шотландии. Они жили охотой, собирательством, редкими набегами на соседние племена за добычей и женщинами. Министерство магии держало их под надзором, но не вмешивалось в их дела, пока те не выходили за границы их очерченной магической территории. Это было своего рода негласное перемирие: вы не трогаете нас — мы не трогаем вас.

Но что значило быть частью такого племени? Что значило нести в себе кровь народа, который живёт по законам силы, где слабых убивают или изгоняют, где нет места книгам, науке, искусству? Где жизнь — это бесконечная борьба за выживание, за кусок мяса, за право продолжить род?