— Господин! — выдохнул он, обращаясь к Маркусу, и его голос сорвался на более высокую, чем обычно, ноту. — Господин, ваша мама! Она… Завтра!

Последнее слово он произнёс так, как будто объявлял о падении метеорита прямо на наш клубничный склон.

Воздух на террасе застыл. Лёгкая улыбка сошла с лица Маркуса, сменившись абсолютной, ледяной неподвижностью. Он не шелохнулся, лишь его пальцы, лежавшие на подлокотнике шезлонга, резко сжались, побелев в суставах. Казалось, даже жаркий воздух вокруг него похолодел на несколько градусов.

Я застыла на месте, с пустым кувшином для лимонада в руках.

Тишину, звенящую, как натянутая струна, взорвал Демид. Он выскочил из-за угла дома, весь перемазанный землёй, но с сияющим от восторга лицом.

— Бабушка⁈ Бабушка приедет? УРА-А-А-А-А-А-А!!! — Он подпрыгнул так высоко, что, казалось, вот-вот взлетит, и забегал вокруг нас, не в силах сдержать ликования. — Правда, пап? Правда? Она же в Испании жила! Ой, что ей показать в первую очередь? Клубнику! Или игровую?

Его радость была такой искренней, такой детской и такой контрастной на фоне сосредоточенного лица его отца и моей немой растерянности, что казалась почти сюрреалистичной.

Маркус медленно, очень медленно повернул голову к Георгию. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Завтра. Конкретно.

— Самолёт прибывает в Шереметьево в десять утра, господин, — доложил Георгий, уже немного пришедший в себя, но его голос всё ещё был непривычно напряжённым. — Я уже послал машину. Она намерена остановиться здесь. На… неопределённый срок.

«Неопределённый срок». Эти слова прозвучали как приговор. Маркус закрыл глаза, сделав глубокий, медленный вдох. Когда он открыл их снова, в них уже не было паники. Была та самая, знакомая по деловым встречам, холодная, расчётливая собранность.

— Хорошо, Георгий. Подготовьте… — он запнулся, как будто подбирая слова для описания апокалипсиса, — подготовьте всё необходимое. Лучшую гостевую спальню. И… будьте на связи.

— Слушаюсь, господин.

Георгий кивнул и удалился, уже возвращаясь к своей обычной, бесшумной манере движения, но напряжение в его спине всё ещё читалось.

Демид, не обращая внимания на ледяную атмосферу, продолжал прыгать вокруг отца.

— Пап, а она надолго? Мы ей всё покажем! И Машу познакомим! Ой, она так обрадуется!

Маркус наконец перевёл взгляд на сына, и в его гладах на мгновение смягчилась ледяная корка, сменившись сложной смесью любви, боли и усталости.

— Да, сын. Познакомим. — Он сказал это так, как будто объявлял о предстоящей сложной операции. Затем его взгляд нашёл меня. Он был немым, но красноречивым. В нём читалось: «Приготовься. Всё сейчас изменится».

Я стояла, чувствуя, как под ногами колеблется та самая, только что обретённая почва под ногами. Наш уютный, хаотичный мирок с клубникой, планами на бассейн и разговорами о будущем готовился к вторжению. Вторжению из другого времени, из другой жизни Маркуса. Вторжению в лице его мамы.

Завтра. Всё изменится завтра. И пока Демид ликовал, предвкушая встречу с любимой бабушкой, я ловила ледяной, отстранённый взгляд Маркуса и понимала — грядёт не визит родственницы, а настоящий шторм.

— Маркус… если… ты не готов… я могу уехать пока…

Его реакция была мгновенной, словно от щелчка выключателя. Ледяная отстранённость, сковавшая его на мгновение, сменилась чем-то острым, почти животным. Он резко встал с шезлонга, и два широких шага отделяли его от меня.

— Нет! — Его голос прозвучал не громко, но с такой стальной, не допускающей возражений силой, что я инстинктивно отступила на шаг. — Даже не думай!

Он был прямо передо мной теперь. Его руки схватили меня за плечи — не больно, но крепко, так, чтобы я не могла вырваться или даже отвести взгляд. Его зелёные глаза горели в полумраке наступающего вечера. В них не было ни капли сомнения или той холодной расчётливости, что была секунду назад. Была только дикая, неистовая решимость.

— Здесь, — прошипел он, и его пальцы впились мне в плечи. — Ты останешься здесь. Рядом со мной. Поняла?

Он тряхнул меня слегка, заставляя встретиться с его взглядом. В нём читался не приказ хозяина, а мольба человека, который видит, как его только что обретённая опора пытается уйти из-под ног в самый неподходящий момент.

Он отпустил одно моё плечо, чтобы провести рукой по моей щеке. Его прикосновение было тёплым и немного дрожащим.

— Ты не убежишь. Я не позволю. Это не твой бой, чтобы от него бежать. Это наш. И мы встретим его вместе. Всё, что у меня есть сейчас, что по-настоящему важно… это здесь. На этой террасе. И я не намерен это прятать или отдавать.

Он говорил с такой простой, варварской прямотой, что у меня перехватило дыхание. Весь страх, вся неуверенность, что поднялись во мне при известии о его матери, вдруг наткнулись на эту непробиваемую стену его воли. Он не просто просил меня остаться. Он включал меня в свою оборону.

Я посмотрела на Демида. Он подошёл ближе и тихо взял меня за руку, его маленькие пальцы сжимали мои с удивительной силой.

— Маша, останься, — прошептал он, и в его голосе тоже была мольба, смешанная с детским страхом, что его снова могут оставить одного. — Бабушка… она странная иногда. Но она не страшная. И она должна тебя увидеть. Потому что ты наша.

«Ты наша». Эти слова, сказанные ребёнком и подтверждённые суровым взглядом его отца, растопили последние льдинки страха внутри. Я медленно выдохнула и кивнула.

— Хорошо, — сказала я тихо, глядя Маркусу прямо в глаза. — Я остаюсь.

Напряжение в его плечах спало. Он не улыбнулся, но его взгляд стал мягче. Он притянул меня к себе в короткое, крепкое объятие, а его губы на мгновение прижались к моему виску.

— Спасибо, — прошептал он так, что услышала только я.

Потом он отпустил меня и обернулся к Демиду, уже возвращаясь к роли капитана, готовящего команду к бою.

— Так, сын. Завтра у нас важный день. Нужно привести всё в идеальный порядок. И… подготовиться. Ты поможешь Георгий?

— Конечно, пап! — Демид выпрямился по струнке, его страх сменился важной миссией.

Было страшно. Невероятно страшно. Но впервые за долгое время этот страх был не одиноким. Он был общим. Нашим. И это делало его хоть чуточку, но легче. Завтра будет шторм. Но мы будем встречать его вместе.

Утро наступило слишком быстро. Воздух в доме, ещё пахнущий вчерашним барбекю и летней свободой, теперь звенел тишиной ожидания. Маркус, облачённый в безупречный, слегка официальный лёгкий костюм, на прощание крепко поцеловал меня на глазах у всех.

— Всё будет хорошо. Я уверен, — сказал он, и в его глазах действительно была уверенность, та самая, стальная, что не оставляла места для сомнений. Но в его прикосновении к моей щеке я ощутила лёгкое напряжение.

Мы остались втроем: я, Демид и Георгий, выстроившиеся в холле как почётный караул. Демид ёрзал на месте, Георгий стоял, вытянувшись в струнку, а я пыталась дышать ровно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

И вот, наконец, на подъездной аллее показался длинный чёрный автомобиль. Он остановился, и Георгий быстрыми шагами вышел, чтобы открыть пассажирскую дверь.

Из машины вышла она.

Высокая. Стройная. Даже после долгого перелёта её осанка была безупречной, словно у балерины или фехтовальщицы. Волосы, уложенные в строгую, но элегантную серебристую причёску, зелёные глаза, холодные и оценивающие. В её чертах, в разрезе глаз, в гордой посадке головы я увидела Маркуса. Того самого, каким он был, когда мы только встретились — неприступного, высеченного из льда и мрамора. Это была Диана Михайловна.

— Баааабушка! — Демид, не в силах сдержаться, вырвался вперёд.

И тут произошло чудо. Вся ледяная маска, все аристократические сдержанность в одно мгновение слетели с её лица. Оно озарилось такой тёплой, искренней радостью, что стало почти молодым.

— Ох, мой малыш! Какой ты уже большой! — воскликнула она с лёгким, музыкальным акцентом, и, наклонившись, заключила внука в крепкие объятия. Она прижала его к себе, закрыв глаза, и в этом жесте была вся глубина бабушкиной любви.