Не решаясь пошевелиться, я только приподняла ресницы. Он смотрел на меня. Утренний свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачные шторы, смягчал черты его лица, делая его почти молодым. Никакой привычной строгости, только спокойная, глубокая усталость и что-то… мирное.

— Доброе утро, — сказал он тихо, и его голос, низкий и немного хриплый от сна, прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть всё моё тело.

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— Доброе… — прошептала я, но голос сорвался. Я почувствовала, как он улыбнулся, даже не видя его лица — его грудь под моей щекой слегка содрогнулась.

Он не стал отпускать меня или делать вид, что ничего не произошло. Наоборот, его рука на талии потянула меня ещё чуть ближе, пока наши тела не совпали идеально.

— Выспалась? — спросил он, и это был самый обычный, бытовой вопрос, который почему-то казался сейчас невероятно интимным.

Я кивнула, прижавшись лбом к его плечу.

— Да. А ты?

— Впервые за долгое время, — признался он, и в этих словах не было ни капли лести. Была простая констатация.

Мы лежали в тишине, и эта тишина не была неловкой. Она была наполненной. Звуками утра за окном, биением наших сердец, памятью о вчерашнем. Его пальцы снова начали двигаться — теперь они медленно, лениво водили по моей спине, рисуя невидимые узоры. Каждое прикосновение заставляло кожу гореть.

— Мария, — позвал он меня снова, и я подняла на него глаза. — О том, что было… я не сожалею. Ни на секунду.

Его взгляд был серьёзным и прямым. Он требовал такого же прямого ответа.

— Я тоже, — выдохнула я, и это была чистая правда. Страх, сомнения, головокружение от происходящего — всё это было. Но сожаления — нет.

Он кивнул, как будто поставил галочку в каком-то внутреннем списке. Потом его выражение сменилось на более практичное.

— Демид с Георгием, наверное, уже поднялись. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Хочешь, чтобы Георгий привёз твои вещи на рублевку? Из квартиры подруги? Чтобы было… удобнее.

Предложение повисло в воздухе. «Привезти вещи» означало сделать этот шаг ещё более реальным, закрепиться в этой новой реальности не на одну ночь. Это пугало. Но проснуться в его руках было настолько… правильно, что страх отступил.

— Да, — сказала я тихо. — Думаю, да.

На его лице промелькнуло глубокое удовлетворение.

— Хорошо. Я распоряжусь. — Он наконец отпустил меня, но лишь для того, чтобы приподняться на локте и посмотреть на меня сверху вниз. Его взгляд скользнул по моим спутанным волосам, разгорячённому лицу, обнажённым плечам. В его зрачках снова вспыхнула знакомая искра, но на этот раз приглушённая утренней ленью. — А сейчас… у нас есть ещё немного времени до вторжения реальности.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко, без вчерашней неистовости, но с той же самой, всепоглощающей уверенностью. Это был поцелуй, который ставил точку в одной жизни и открывал другую.

Маркус встал, натянул на себя чёрные тренировочные штаны и просторную серую футболку, которая скрыла рельеф мышц, но не могла скрыть его природную, хищную стать. Он повернулся ко мне, его взгляд скользнул по моей фигуре, всё ещё скрытой под одеялом, и в уголках его губ дрогнула почти незаметная усмешка.

— В ванну. И потом на завтрак, — сказал он, не приказывая, а просто намечая план действий. Он наклонился, коротко, но твёрдо поцеловал меня в губы — быстрый, властный штрих, напоминание о том, кто здесь задаёт ритм, даже в этой утренней неге. Затем развернулся и ушёл в ванную, оставив дверь приоткрытой.

Я быстро выскользнула из-под одеяла. Воздух в комнате был прохладным, и я поёжилась. На полу валялась его огромная футболка, в которой он одел меня вчера. Я подняла её и натянула на себя. Ткань, пропахшая им, сандалом и чистым хлопком, упала почти до середины моих бёдер, став моим единственным утренним нарядом. Я подошла к зеркалу. Вид был тот ещё: лицо слегка опухшее от сна, губы чуть распухшие от вчерашних поцелуев, а мои непослушные кудры… Боги. Они стояли во все стороны великолепной, бунтующей копной русого цвета. Быстро, почти на автомате, я собрала их в высокий, небрежный хвост, но несколько упрямых завитков всё равно выбились у висков и на затылке. Ну и ладно. Пусть будет так.

Сделав глубокий вдох, я зашла в ванную. Она была просторной и светлой, с огромным зеркалом и двумя раковинами. Маркус стоял у одной, чистя зубы. Увидев моё отражение в зеркале, он на мгновение задержал на мне взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое и насмешливое одновременно. Не говоря ни слова, он протянул мне вторую, новую зубную щётку, уже с нанесённой пастой — зелёной полоской на синем фоне. Такой простой, бытовой жест в этом роскошном пространстве показался мне невероятно интимным.

Я приняла щётку. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что, — он ответил, сплёвывая пену, и его голос прозвучал немного заглушённо. — Полотенца в шкафу справа. Всё, что нужно, должно быть.

Мы стояли плечом к плечу, совершая утренний ритуал, и в этой странной, новой обыденности было что-то невероятно успокаивающее. Шум воды, скрежет щёток, наше отражение в зеркале — два человека, начинающие день вместе после ночи, которая всё изменила. Он закончил первым, сполоснул лицо холодной водой, смахнул капли со лба и обернулся ко мне, облокотившись о столешницу.

— Георгий уже в курсе насчёт твоих вещей, — сообщил он, пока я полоскала рот. — Он свяжется с твоей подругой. Так что можешь не волноваться.

Я кивнула, вытирая губы. Волноваться? Да, я волновалась. Но глядя на него, на эту спокойную уверенность в его позе, часть тревоги таяла.

— Сегодня после завтрака я должен буду уехать на пару часов, совещание, — продолжил он, его голос снова стал деловым, но без привычной ледяной отстранённости. — Ты можешь остаться на рублевке, отдохнуть. Или, если захочешь, Георгий отвезёт тебя в город, к подруге. Но… — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, — я буду рад, если ты останешься.

Это снова был не приказ. Это было предложение. И в нём читалось желание — чтобы этот новый, хрупкий мир, который мы создали за эту ночь, не развалился с первым лучом солнца.

— Я останусь, — сказала я, и моё отражение в зеркале улыбнулось ему в ответ. — Если, конечно, не помешаю.

— Ты не помешаешь, — он оттолкнулся от столешницы и подошёл ко мне, мягко поправил выбившуюся прядь у моего виска. — Пойдём, завтрак, наверное, уже ждёт.

Его рука легла мне на поясницу, направляя к выходу. И я пошла, чувствуя под босыми ногами тёплый кафель и под ладонью на своей спине — твёрдую, неоспоримую реальность его присутствия.

Мы вышли из прохладной полумрака ванной комнаты в залитую утренним солнцем гостиную загородного дома. Было непривычно тихо. Ни детского топота, ни сдержанных шагов Георгия по коридору — только пение птиц за окном. Широкие стеклянные двери на террасу были распахнуты.

Его рука лежала у меня на талии — тёплая, тяжёлая, властная. Она не просто направляла мой путь к выходу. Она удерживала в этом новом, пока ещё зыбком пространстве, где существовали только мы двое. Этот жест был одновременно и опорой, и напоминанием о вчерашней ночи, и обещанием чего-то большего, что начиналось этим утром.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Под его ладонью тонкая ткань его же футболки казалась ничем.

Мы вышли на террасу. Небольшой стол на двоих был накрыт у самого края, откуда открывался вид на лесное озеро. Просто, но изысканно: свежие булочки, домашний творог с зеленью, тарелка с ягодами и два бокала свежевыжатого сока. И, конечно, кофе. Дымящийся, густой, в простой глиняной кружке.

— Георгий привез всё это рано утром — сказал Маркус, словно читая мои мысли. Он потянулся к кофейнику, чтобы налить мне. — Демид, я уверен, уже строит наполеоновские планы, как будет развлекать тебя по нашему возвращению. Пригласить Алису, обыграть тебя в FIFA, устроить экскурсию по бункеру под домом… — В его голосе прозвучала лёгкая, редкая усмешка, когда он говорил о сыне. Он отодвинул стул для меня.