Он опустил меня на огромную, мягкую кровать с белоснежным бельём. Присев на корточки, он снял с меня туфли одним ловким движением, его пальцы скользнули по моей щиколотке, заставив содрогнуться.
— Здесь, — сказал он просто, и в этом слове было обещание и конец всем ожиданиям.
Он встал, и его движения стали медленными, намеренными. Он расстегнул свою рубашку, скинул её на пол, обнажив торс. В свете ночника его тело выглядело высеченным из мрамора — рельеф мышц, тонкие шрамы, о которых я ничего не знала. Потом он навалился на меня, оперевшись на руки по бокам от моей головы, и его губы снова нашли мои, пока его пальцы принялись расстёгивать пуговицы на моей блузке.
Я отвечала на его поцелуй с такой же жадностью, мои руки скользили по его спине, чувствуя игру мышц под кожей. Он расстегнул блузку и раздвинул полы. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и я почувствовала, как покрываюсь мурашками. Моя грудь оказалась перед его лицом. Он на мгновение замер, его взгляд, тёмный и горячий, скользнул по ней, а затем он наклонился и поцеловал нежную кожу у самого сердца. Я ахнула, выгибаясь под ним, когда его губы и язык нашли уже напряжённый, чувствительный сосок.
Его руки, тем временем, нашли застёжку на моей юбке. Щелчок, молния была растегнута до конца — и ткань ослабла. Он стянул её с меня одним движением, сбросил на пол. Я лежала перед ним почти обнажённая, в одних лишь кружевных трусиках, смущённая, вся красная, но уже не от стыда, а от нахлынувшего желания. Я стонала под прикосновением его губ, его языка, его рук, которые исследовали моё тело с такой интенсивностью, как будто он хотел запомнить каждую кривую, каждую реакцию.
Он стянул мои трусики одним ловким движением и отбросил их в сторону. Его рука, тёплая и уверенная, коснулась меня там. Я выгнулась на кровати, и из моей груди вырвался низкий, томный стон, который я сама не сразу узнала.
— Какая же ты… — прошептал он хрипло, и в его голосе звучало нечто среднее между благоговением и диким торжеством. Он не договорил, снова приникнув к моим губам в страстном поцелуе, пока его пальцы продолжали своё дело. Один палец, скользкий от моей влаги, нашёл и начал ласкать клитор — сначала нежно, потом с нарастающим, мастерским давлением, выверенным так, чтобы доводить до безумия, но не переходить границу боли. Я стонала прямо в его рот, мои пальцы впились ему в плечи, теряя всякий контроль.
Он оторвался, его дыхание было тяжёлым. Не отрывая от меня пламенного взгляда, он расстегнул свои брюки и стянул их вместе с боксерами. Я сглотнула, увидев его. Он был огромным — длинным, толстым, напряжённым, с явно выраженными венами. Вид был невероятно возбуждающим. Всё во мне сжалось и тут же распахнулось навстречу.
Он навалился на меня снова, его вес приятно давил, его кожа была горячей. Я почувствовала, как твердое, пульсирующее тепло его члена упёрлось в мою промежность. Он не стал торопиться. Его зелёные глаза, почти чёрные от желания, смотрели мне прямо в душу, будто спрашивая последнее разрешение. Я ответила ему безмолвно, обвив его шею руками и притягивая к себе.
И тогда он начал входить. Медленно. Неумолимо. Преодолевая сопротивление, наполняя меня собой с такой полнотой, о которой я и не подозревала. Воздух вырвался из моих лёгких в виде долгого, томного стона — звука глубокой отдачи, полного принятия и чистейшего наслаждения.
Он замер на секунду, полностью погрузившись в меня, его лицо было искажено гримасой наслаждения и предельного напряжения.
— Мария… — выдохнул он, и моё имя на его губах в этот момент звучало как самая страстная молитва.
Потом он начал двигаться. Сначала медленно, выверенно, позволяя мне привыкнуть к его размеру, к каждому движению. Потом ритм стал нарастать. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая что-то внутри, отчего искры разлетались по всему телу. Его губы снова нашли мои, поглощая мои стоны, наши языки сплелись в том же диком танце, что и наши тела.
Я сжалась вокруг него в момент кульминации с тихим, срывающимся криком, цепляясь за него ногами и руками.
Он хрипло застонал, его тело на мгновение окаменело.
— Да… ещё… — выдохнул он сквозь зубы, и это прозвучало как приказ и мольба одновременно.
И он ускорился, его движения стали короткими, резкими, неистовыми, будто стремясь глубже, к самому сердцу этой бури, которую мы создали. И я снова сорвалась в пучину, с криком, сжимая его внутри себя так, будто хотела навсегда впитать его в себя. Он, почувствовав мою вторую волну, издал глухой стон, в последнем, мощном толчке глубоко вошел в меня и… замер. Потом резко, почти болезненно, вышел и кончил горячими струями мне на бедро и живот, его тело сотрясалось в судорогах наслаждения, а лоб, мокрый от пота, уткнулся мне в плечо.
Тишина. Нарушаемая только нашим тяжёлым, сбившимся с ритма дыханием. Я лежала под ним, меня била мелкая дрожь — от него, от пережитого, от той абсолютной, животной власти, с которой он владел мной в постели. Я была полностью опустошена — физически, эмоционально. Кончила раза… даже не помню. Два? Три? Пять? Это не имело значения. Имело значение только это ощущение полного распада и нового рождения одновременно.
Он медленно приподнялся на локтях, его взгляд был затуманенным, но невероятно мягким. Он поцеловал меня — медленно, сонно, со вкусом наслаждения на губах.
— Забыл надеть презерватив, — прошептал он, и в его голосе не было паники, только констатация и лёгкое смущение. — Но они у меня есть.
Я слабо улыбнулась, чувствуя, как по моей коже стекает его семя. Я потянулась и поцеловала его в ответ — в уголок рта, в щёку.
— Ничего, — прошептала я. — Ответственность… не только на тебе. Но и на мне.
Эти слова, казалось, что-то сдвинули в нём. В его глазах мелькнуло что-то большее, чем просто удовлетворение или даже нежность. Было уважение. Признание меня не как пассивной участницы, а как равного партнёра, который тоже несёт последствия и принимает решения.
Он кивнул, тяжело вздохнул и свалился рядом со мной на спину, протянув руку, чтобы притянуть меня к себе. Я прижалась к его боку, чувствуя бешеный стук его сердца, который постепенно успокаивался.
— Противозачаточные? — тихо спросил он уже спустя минуту, глядя в потолок.
— Пью, — так же тихо ответила я.
— Умница, — он поцеловал меня в макушку. — Но впредь буду осторожнее. Сегодня… я потерял голову. Полностью.
Мы лежали в тишине. Никаких объяснений, никаких планов на будущее, никаких разговоров о долгах, Демиде или прошлом. Было только это — влажная кожа, общее тепло, тяжёлое дыхание, возвращающееся к норме, и тихое, зарождающееся чувство, что что-то фундаментально изменилось. Мы пересекли черту. И пути назад, кажется, не было. Но в этой новой, незнакомой территории, в его объятиях, мне было не страшно. Было… правильно.
— В душ, — сказал он, вставая с кровати с той же лёгкой, хищной грацией. Он протянул мне руку.
Я, всё ещё чувствуя его на своей коже и смущаясь этой внезапной наготы и близости после всего, инстинктивно потянула одеяло выше, до подбородка. Я смущённо улыбнулась и сделала движение, чтобы встать, прикрываясь.
Он поднял бровь, изучая меня.
— Ты смущаешься? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкое, доброе удивление. — После всего?
Я покраснела ещё сильнее, чувствуя себя дурочкой.
— Да, — честно призналась я. — Это… другое.
Он не стал спорить или подтрунивать. Вместо этого он молча развернулся, подошёл к большому шкафу из тёмного дерева и открыл его. Достал оттуда просторную, мягкую футболку тёмно-серого цвета. Вернулся к кровати и, не говоря ни слова, просто натянул её на меня через голову. Ткань была мягкой, пахнущей им — чистым мылом, дорогим порошком и едва уловимым его запахом. Она была огромной на мне, свисала почти до колен.
— Вот, — сказал он просто, как будто решил сложную проблему. — Теперь можно идти.
В этом простом жесте — не дать мне смущаться, не настаивать, а просто решить проблему — было больше нежности, чем в сотне слов. Я улыбнулась, чувствуя, как смущение отступает, сменяясь тёплой благодарностью. Я взяла его протянутую руку и позволила ему поднять себя с кровати. В его огромной футболке я чувствовала себя одновременно защищённой и невероятно близкой к нему.
