Надо было что-то менять. Лёд нужно было растопить, иначе урока не получится.

— Демид, — мягко сказала я, делая шаг вперёд. — Если тебе будет проще, можешь звать меня просто Машей. Только между нами.

Его глаза, до этого смотревшие в учебник, мгновенно сверкнули. Вот он — тот самый детский, живой огонёк, который я видела вчера. Я не удержалась и улыбнулась.

— А ты папе не скажешь? — спросил он шёпотом, с внезапной хитринкой.

— Не скажу, — так же тихо пообещала я.

— И даже условия не выдвигаешь? — его брови поползли вверх.

Я опустилась на корточки рядом с его партой, чтобы быть с ним на одном уровне. Мягкая юбка аккуратно обтянула колени.

— Мне важно, чтобы у нас установилось доверие, — сказала я искренне. — Тогда любой материал усваивается в два раза быстрее и интереснее. Это проверено годами моей работы. А условия… у нас с тобой общая цель — чтобы у тебя по русскому были только пятёрки. И мы её достигнем. Договорились?

Лицо Демида просияло. Он сбросил маску «молодого господина» и снова стал просто мальчишкой, которому недавно поставили двойку.

— Понял! — с энтузиазмом сказал он. — Тогда давайте начнём, а то я за диктант двойку принёс, и отец… — он вдруг смолк, и тень промелькнула в его глазах.

— И отец был недоволен, — тихо закончила я за него. — Я понимаю. Но мы это исправим. Давай посмотрим, что у вас было в этом диктанте.

Он потянулся за тетрадью, и я почувствовала, как первые, самые тонкие нити контакта между нами натянулись. Это была маленькая победа. И, возможно, самое важное достижение за сегодня. Теперь можно было приступать к орфографии.

Мы отложили учебник в сторону и разобрали его злополучный диктант по косточкам. Ошибки были обидными, «детскими»: пропущенные мягкие знаки в глаголах, одна безударная гласная в корне, которую можно было проверить.

— Пф, ну это же ерунда! — фыркнул Демид, когда я указала на них. — Могли бы и не снижать оценку за такое… Я же всё в основном правильно написал!

Я покачала головой, но не с упрёком, а с пониманием.

— Это не ерунда, Демид. Это — дисциплина, — сказала я спокойно. — Учёба, особенно изучение языка, — это не только про большие идеи. Она на 90 % состоит из таких вот «мелочей». Из умения быть внимательным, собранным, из уважения к правилам. За каждым пропущенным знаком стоит невнимательность. А её нужно тренировать, как мышцу. Именно так прививается умение учиться и воспринимать информацию правильно.

Он слушал, слегка насупившись, но уже не спорил. Видимо, эта логика, чёткая и взрослая, до него доходила лучше, чем простое «так надо».

— Ничего страшного, — добавила я ободряюще. — Главное — ты теперь понял, в чём был прокол? Почему здесь нужен мягкий знак?

— Ну… потому что это глагол второго лица, — не очень уверенно сказал он.

— Совершенно верно! — я широко улыбнулась. — Вот видишь, ты уже всё знаешь. Осталось только довести это знание до автоматизма. Чтобы рука сама ставила этот знак, даже если ты думаешь о чём-то другом. А теперь давай сделаем пять таких же предложений, для закрепления.

Он кивнул, уже без прежнего недовольства, и взял ручку.

— Теперь-то да, понял, — пробормотал он, принимаясь писать. И в его тоне уже слышалась не досада, а скорее решимость.

Я откинулась на спинку учительского стула (такой же удобный и дорогой, как всё здесь), наблюдая, как он выводит буквы. Первый барьер был взят. Он принял меня не как надзирателя или слугу, а как специалиста. И это было уже полдела. Теперь оставалось только работать.

Настал второй урок — литература. Демид с неохотой достал учебник.

— Вот, — буркнул он, открывая страницу. — Проходим сказки. Дурацкие.

— Почему же дурацкие? — спросила я, усаживаясь рядом.

— Они для маленьких! — отрезал он, смотря куда-то в сторону.

— Но… ты ведь тоже ребёнок, — осторожно заметила я.

Он резко повернулся ко мне, и в его зелёных глазах вспыхнул не детский, а почти взрослый вызов.

— Я большой!

Я вздохнула. Я это поняла ещё в первый день. Большой не по годам. «Молодой господин». Мамы в этой истории, судя по всему, не было. И сказки… Сказки ему, вероятно, никогда и не читали. Не до того было в этом мире строгих правил, субординации и холодной роскоши. Я сглотнула, чувствуя внезапный приступ нежности к этому маленькому, закованному в доспехи взрослости мальчику.

— Хочешь, я тебе почитаю, а потом вместе ответим на вопросы в конце? — предложила я мягко.

— Я же сказал, я большой! — повторил он, но на этот раз в его голосе прозвучала не уверенность, а скорее… автоматическая фраза. Защита.

— Демид, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я вот вообще-то тоже большая. Очень большая. И я сказки до сих пор люблю. Они учат добру, дружбе, взаимопомощи. Самому главному — тому, что добро в конце концов побеждает зло.

— А может, зло — не зло вовсе? — вдруг выпалил он, и в его глазах промелькнула та самая, слишком взрослая для его лет, глубина. — Может, в сказках всё выставлено как-то не так? Может, тот, кого называют злым, просто… не такой, как все?

От его вопроса у меня перехватило дыхание. Это был не детский лепет, а почти философский вопрос. Вопрос ребёнка, который, возможно, чувствует себя «не таким» в своём золотом, но холодном мире.

— Знаешь, — начала я осторожно, обдумывая слова. — Злые персонажи… их образы. Они несут в себе какую-то одну, преувеличенную черту. Жадность, зависть, гордыню. И добро побеждает не конкретного волка или Бабу-Ягу. Оно побеждает вот эту самую плохую черту. Не персонажа, а — зло внутри. Понимаешь? Сказки показывают, что с такими чувствами можно и нужно бороться. И что всегда есть тот, кто поможет.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо стало задумчивым.

— То есть… если я злюсь, это не значит, что я злой навсегда?

— Конечно, нет! — я улыбнулась. — Это значит, что ты сейчас чувствуешь злость. И её можно… ну, как в сказке, победить. Обсудить, понять, откуда она взялась. Давай попробуем? Сначала послушаем сказку, а потом подумаем, что там за «зло» и как его победили.

Он медленно кивнул. Не с энтузиазмом, как на русском, а с тихим, осторожным согласием. Я открыла учебник на сказке «Морозко». И начала читать. Читала не как урок, а именно как сказку — с интонацией, с паузами. И видела, как поначалу напряжённые плечи Демида понемногу опускаются, а взгляд из оценивающего становится просто внимающим.

Это был крошечный прорыв. Не в грамматике, а в чём-то гораздо более важном. И я понимала, что помимо плана уроков по русскому, у меня, похоже, появилась новая, не прописанная в договоре задача: вернуть этому «большому» мальчику хотя бы кусочек его детства.

Он сидел, стараясь сохранять внимание, но вдруг неловко прилёг на парту, непроизвольно зевнув. Я улыбнулась. Конечно, он устал. Сначала целый день в той строгой закрытой школе, потом — репетитор. Время было уже 19:30. Его силы были на исходе.

Я присела рядом, не прерывая чтения. Рука, будто сама собой, легла на его спину и начала мягко, ритмично поглаживать. Это был чистейший материнский инстинкт, прорвавшийся сквозь все барьеры «репетитора» и «молодого господина». Пусть у него будет хотя бы этот час. Этот момент, когда ему просто читают, и он может быть просто ребёнком. Не наследником, не учеником, а уставшим мальчиком.

Время текло. 19:50. Я читала уже почти полчаса, а он… тихо сопел, положив голову на сложенные руки. Я убаюкала его. Сказка подошла к концу, но я не останавливала поглаживания, пока не убедилась, что его дыхание стало глубоким и ровным.

Я сидела в полной тишине, нарушаемой лишь его тихим посапыванием. Меня не выгоняли. Наверное, Георгий или Маркус Давидович думали, что я давно ушла. Оставлять его одного в этом огромном, пустом доме, в таком уязвимом состоянии… сердце сжималось. Я не могла.

Пролетел час. 20:30. Я осторожно, чтобы не скрипнул стул, привстала, чтобы наконец собраться. Но он, словно чувствуя уход тепла, тут же вздрогнул и открыл глаза.