— Мальчишка в чем-то прав, — произнес Оргротор. — Постоянно сама себе палки в колеса вставляешь. Не держи обид на мать, Дзимвел. Мы уже очень-очень стары. Это накладывает отпечаток на то, как мы мыслим. Иногда — до обидного чуждо. Это не значит, что вы не имели значения — просто мы слишком привыкли к потерям и работали уже на финальный результат.

— Тем более, что в этот раз все было по-особенному, — тихо сказала Мазекресс, воплощаясь рядом Ярлыком.

Дзимвел понял, о чем она. Но о сути Древнейшего не заговорил и в этот раз. Это тоже не его секрет. И это слишком опасное знание.

— По-особенному? — тем не менее спросил он, поскольку задать этот вопрос было логичным.

— Да, — ответил Оргротор. — В этот раз мы сделали вас из смертных. Это было хорошим решением. Древнейший был человеком. И я подумал — почему бы не взять немного того, что сродни ему, но не он? Мы пытались делать так с Жертвенными — и почти достигли успеха, но… перегрузили их директивами. Они стали чересчур… самоотверженными.

— Директивами, — бесцветным голосом повторил Дзимвел.

— Вы не лишены свободы воли, не волнуйся, — сказала Мазекресс. — Мы внесли лишь несколько сильных инстинктов… их можно даже свести к одному.

— Очень простому, — усмехнулся Оргротор. — Зову крови.

— Мы просто не хотели, чтобы с вами вышло, как с гхьетшедариями, — мягко улыбнулась Мазекресс.

— Да, на заре времен я пытался создать идеальных существ, но переусердствовал и даже ошибся кое в чем, — печально усмехнулся Оргротор. — Видишь ли, первое поколение желательно делать разумным — и уже с каким-то жизненным опытом. С ними я хотел добиться этого искусственно — но в итоге омрачил бедному народу материнство.

— Младенцы, которые с рождения обретают всезнание, — вздохнула Мазекресс. — Лишенные детства, узники слабых и беспомощных тел, которые сразу преисполняются злобы на мир. Неспособные учиться и ценить новые дары жизни, как это положено тем, кто растет естественным образом.

— Ай, — брюзгливо произнес Оргротор. — Хва-тит. Все равно вышло хорошо. А эти их подправят. Да?..

Дзимвел понял, что этот спор длился тысячелетиями.

А еще он понял, что хальты неспроста так мало отличаются от фархерримов. Вот оно что.

А еще он понял, что теперь может избавиться от внушенной ему директивы любить Матерь и сородичей. Достаточно пожелать — и навязанные чувства исчезнут.

Но он не стал этого делать. Прежде он никогда ничего подобного не испытывал — даже в смертной жизни. Отец, принесший в жертву часть души сына, лишил его не только здоровья, но и способности любить. Потому Дзимвел сосредоточился на удовлетворении своих амбиций. На жажде власти. Контроля. Приятном чувстве превосходства.

Он и сейчас таков. На какое-то время его амбиции удовлетворены, но они подобны вечно голодным мастам. Очень скоро им снова станет мало.

Но оказалось приятно иметь что-то и кроме них. Все обрело больше смысла. Мотивации стали сильнее, цели — глубже, мышление — шире.

Значит, так это чувствуют… может, не демоны, но обычные люди.

Что, если он откажется, и мир снова сузится до Дзимвела и лестницы, по которой он идет вверх, неизвестно куда? Он будет на ней один — и сверху тоже не будет никого. Ни родных, ни друзей.

Он перестанут иметь значение.

— Ты стал понимать, сын, да? — участливо спросила Мазекресс. — Это не кандалы. Просто это все, что я могла для вас сделать, чтобы немного приблизить к Древнейшему. Оставить вам то немногое, в чем смертные нас превосходят.

Дзимвел задумался, что теперь будет делать Оргротор. Он вышел, но мир так изменился с тех пор, как он… исчез. Он не демолорд, он не был участником великого раздела. Может, остальные скинутся в его пользу? Или Мазекресс разделит с ним счет? Или он останется единственным первородным Органом без демолордской доли?

— Теперь многое изменится, — сказал Дзимвел.

Агип закончил работу и взглянул на дело рук своих. Меч Низвергатель Жадных сиял прежним светом. Закаленный в демоническом пламени и очищенный в священном, он снова лежал в деснице Агипа.

Но теперь это уже другой меч. Никакая сила не соединила бы вновь то, что рассек адамант. Агип расплавил обломки и выковал из них новый клинок. Иной. Перерожденный.

— Теперь ты будешь зваться Катарсис, — произнес Агип.

Эхо разнеслось по громадному пустому залу. Меч отозвался на новое имя, вспыхнув тем же светом, которым сиял сейчас сам Агип. Клинок признал хозяина.

Агип трудился на четыреста первом этаже, который прежде занимал аз-Забания, пламенный ангел Джанны. После гибели Тьянгерии тот освободился от оков, и Дзимвел выпустил его, принеся извинения от лица Паргорона. Но сам этаж по-прежнему аж светился от благодати, и остальным демонам было трудно на него даже зайти.

Но не Агипу. Именно этот этаж он объявил своим и собирался создать здесь школу особого рода. Кассакиджа прорубила тут огромные панорамные окна, и весь этаж залил свет Центрального Огня. Агип словно смотрел прямо на Мистлето.

Ревнитель сомкнул очи. Опустился на колени, положив на них все еще раскаленный Катарсис, и устремил взор внутрь себя.

Там многое изменилось. Разница с прежним Агипом значительна, если не сказать — фундаментальна. У него наконец появилось время разобраться в себе, и он осознал, что стал совсем другим.

В первую очередь эта рука, конечно. Сгоревшая в его собственном священном пламени — и возродившаяся, как феникс из пепла. Она не изменилась внешне, но стала совсем другой.

В тот самый миг он чувствовал, как она сгорела — та, старая рука. Рассыпалась пеплом, как брошенная в камин сухая змеиная кожа.

И в то же время рука осталась на своем месте. Другая. Даже цвет шкуры стал немного другим. Чуть иного оттенка. Она словно… сияла изнутри и переливалась снаружи, но видно это было лишь на мгновение. Когда взгляд на ней еще не задержался.

И она была чиста. Ни следа скверны. Она перестала быть рукой демона.

И это могло в любой момент захватить его всего. Распространиться по всему телу.

Агип осознал, что может перестать быть демоном — стоит только пожелать. Достаточно отдаться священному огню и сбросить грязь этого мира. Сжечь скверну в самом себе, очиститься и вознестись.

Легкое усилие — и он Светоносный.

— Па-а-ап, ты там?.. — донесся голос Риноры. — Я не могу войти на этаж, он жжется! Друней с тобой?

— Нет, — ответил Агип.

Снова разнеслось эхо по громадному пустому залу. Агип разомкнул очи и велел этажу смягчить дух благодати. Заключил ту в стены, «очистив» воздух.

— Входи, — сказал он.

Дочь влетела не сразу — сначала попробовала рукой, словно слишком холодную воду. Потом несмело вошла, жмурясь и вжимая голову в плечи. Агип редко видел Ринору такой робкой и невольно улыбнулся.

— Ты… теперь уйдешь? — спросила она, глядя на его руку.

— Возможно, — ответил Агип. — Я не решил.

— Угу, — покривилась Ринора. — Так сложно выбрать, да? Мы или любимая Солара. Будешь там в красивых сияющих доспехах…

— Я и тут в красивых сияющих доспехах, — снова невольно улыбнулся Агип.

— Будешь нас карать… за плохое поведение… больше никаких подзатыльников, да? Сразу голову долой? У тебя теперь и меч есть… бошки нам рубить.

С этими словами Ринора вскинула подбородок и сжала кулаки, словно ожидая, что отец на нее нападет.

В этот момент она стала особенно похожа на него.

— Ринора, зачем ты так? — спросил Агип. — Ты знаешь, что я вас люблю.

— Угу… а если я сделаю что-то не то?

Агип не ответил. Вопрос и правда был серьезный. Что со всем этим делать?

Он был так молод и непримирим, когда родилась Ринора. Когда он впервые взял ее в руки, то увидел не столько свою дочь, сколько нового монстра, которого сам нечаянно и породил. И одновременно вызов.

В нем тогда загорелось желание выжечь из нее эту скверну. Исправить ее. Переделать и дисциплинировать. Очистить и возвысить.