И таковым стал Загак. Года не прошло, а он уж называл жреца папой, и дело явно шло к свадьбе. А тем временем в соседнем городке лег на алтарь жрец другого храма и требовался новый. И будущий тесть уж так расхвалил будущего зятя перед епископом и губернатором, такую осанну ему воспел (да и без подарков не обошлось), что уж скоро чело Загака увенчала жреческая митра.

В двадцать два года — уже свой храм, пусть и в небольшом городе.

И о свадьбе после этого как-то все реже заговаривали, а потом и вовсе забыли думать. Причем Загак-то продолжал навещать и бывшего наставника, и дочь его, и сохранял неизменную вежливость, и продолжал называть старого жреца папой, да только все дела у него были какие-то, дела.

А жрец, конечно, очень скоро понял, как его облапошили. Да только придраться было не к чему, обвинить не в чем. Хотя и цокал старик языком, и вздыхал, что вот, мол, экую гадюку пригрел на груди…

Жрецом Загак пробыл четыре года. И уж не сидел сложа руки, конечно. Без устали наводил мосты и заводил знакомства. Сдружился со всеми, с кем следовало сдружиться, на каждый праздник являлся выказать почтение епископу и губернатору, коим в провинции Атора сидел молодой бушук, демон жадный и падкий на лесть.

Загак быстро нашел к нему подход. Никогда не забывал оформлять подарки не как подарки, но как приношения. Приговаривать, что это-де не Паргорону, а лично ему, господину губернатору, доброму бушуку Хемеду.

И к епископу тоже он подход нашел. Трухлявый сморчок одной ногой уж был в Паргороне, но до последнего цеплялся за власть. Желал во все вникать и все знать, и чтоб ни единого дела без него не обходилось. А Загак и рад стараться — все повсюду вызнавал, да старику докладывал. Ни один слух мимо него не проходил, ни одна сплетня за бортом не оставалась.

Это настоящее искусство, знаете ли. Очень важно принести слух или сплетню именно в верное время, да верно подать, да в верном порядке, да под верное настроение. Спустя годы Загак стал незаменим, стал при епископе считай что вторым диаконом… а потом и первым, потому что с тогдашним диаконом, как назло, случилось скверное.

Проворовался диакон. Запустил руку в церковную казну и был на том пойман. И легли на алтарь и он сам, и два его подельника. А третий подельник, жрец Загак, не лег, потому что подельником был притворным, и заранее обо всем шепнул куда следует. Целый кагал тогда накрыли казнокрадов, целое преступное гнездо разворотили. Обогатился Банк Душ на три условки, и губернатор Хемед тоже кое-что к рукам прибрал.

А Загак в двадцать шесть лет стал новым диаконом. Теперь официально — правой рукой епископа провинции. И поскольку с губернатором был он в дружбе, а епископ уже еле дышал — ожидал, что через годик-другой поднимется еще выше. Займет место нынешнего начальника, сам станет епископом.

Но минул год, за ним другой, там и третий, и четвертый, а трухлявый сморчок все не испускал дух. Зажился на свете, кряхтел и кряхтел. А Загаку не терпелось. Он спал и видел, как станет епископом, а там уж прямой дорогой пойдет в высшие жрецы.

А высший жрец однажды может стать пресвитером.

Загак видел пресвитера Тедекрию, когда тот наезжал с проверкой. Еще один зажившийся сморчок. Восемьдесят шесть лет старикашке, а все шамкает что-то, волочится по мраморным плитам, едва не наступая на полы мантии. А под ручку его — стыд и срам — калека придерживает. Подпирают друг друга, оба едва не падают.

Очень Загаку время упустить не хотелось. Пресвитер сейчас дряхлый, а его главный помощник и подпевала — больной и хромоногий. Прямо сейчас бы стать епископом, а там побыстрей рвануть в высшие жрецы, да оттеснить от пресвитера того калеку… эх бы Загак и развернулся тогда!

Но даже если Тедекрия и помрет прежде времени, даже если пресвитером и станет хромой Дзимвел — все равно неплохо, он тоже явно долго не проживет. Главное — успеть, пока пресвитером не стал кто третий — помоложе, да покрепче.

Очень Загаку хотелось самому этим третьим стать. А потом уж… и-эх!.. Будущее в должности пресвитера рисовалось ему исключительно яркими красками.

И когда ему исполнилось тридцать, когда епископ лично поздравил своего диакона, причем рукопожатие его оказалось неожиданно твердым, Загак решил, что больше медлить нельзя. Надо помочь святому человеку встретиться с его богами. Он слишком долго служит им, не видя их лика.

Разве это дело?

А тут как раз и случай удобный подвернулся. В провинцию Атора делал визит сам вице-король. Все губернаторы провинций и бургомистры внерайонных городов — из паргоронских господ, но вице-король, конечно, самый среди них особенный.

Великий Абиссалис — из родных детей Матери Демонов, он огромен и злопастен, у него в родне Черные Пожиратели, и он ест за тысячу человек. Все трепещут перед великим Абиссалисом даже когда он благодушен, а уж если вице-король не в духе, то просто хватает кого попало и перекусывает пополам!

И в день его посещения в главном соборе провинции проводилась торжественная служба. Лично епископ пел священные гимны, и подносил вице-королю священные дары, и приносил жертву, и освящал трапезу, и сам первым испивал кубок священного вина.

В этот кубок Загак подлил зелья бушуков.

Ему, как диакону, полагалось прислуживать епископу во время службы. Он подавал святой плат, и ритуальный нож, и все прочее, что требовалось по уставу. В том числе кубок, в который потом наливал вино… а в рукаве спрятал крохотный пузырек.

Загак и сам давно уж потихоньку нюхал зелье бушуков. Его не так сложно достать, если знаешь каналы. Оно не дозволено простым смертным, но разве же Загак простой? Разве диакон целой провинции может быть простым? Да и что худого может случиться с одной понюшки… или двух… или трех…

Но епископу он, конечно, сыпанул куда больше.

План был хорош. Зелье бушуков — не яд, вреда с него не будет. Просто епископ… расслабится. Сильно расслабится. И осрамится перед вице-королем, потому что не может не осрамиться человек, разом хватанувший такую дозу. Загак с одной-то понюшки каждый раз ощущал себя так, словно он владыка всего Парифата, а господа Паргорона у него на посылках.

А тут целый пузырек!

Очень, очень внимательно смотрел Загак, как епископ опорожняет кубок. Следил, как ходит вверх и вниз старческий кадык. Вкуса у зелья бушуков нет, пока внутри не окажется — ничего и не поймешь.

Вот! Глаза епископа стали похожи на мыльные пленки! Засверкали всеми цветами радуги! Сейчас что-то будет!

И… ничего не было. Ничего не случилось. Епископ блестяще провел церемонию. Отстоял службу, как ни в чем не бывало. Приложился напоследок к руке вице-короля и получил от того снисходительное урчание. Великий Абиссалис остался доволен, великий Абиссалис похвалил епископа и сказал доброе слово губернатору.

А Загак обливался холодным потом.

Он не успел сбежать. Едва все закончилось, как его призвали в покой епископа. Там старик уставился взглядом грифа, что увидел хороший кусок падали, и прошамкал:

— Ты что же, хитрый кир, серьезно думал, что я не замечу? Думал, что меня эта дрянь возьмет? Да я давно уже ее ведрами пью!

Загак обливался холодным потом. Стоял навытяжку и думал, что если вот сейчас схватить табурет потяжелее, да ударить с размаху, то блеваный старикашка просто рассыплется, как соломенное чучело…

Не схватил. Не ударил.

Не хватило духу. Здоровенный детина стоял втянув голову в плечи и трусливо лепетал, оправдывался перед лысым сморчком с трясущейся головой. Его обуяла безумная надежда, что епископ простит, смилостивится, что ему оставят жизнь…

— А ты и правда хитрый кир, — осклабился епископ. — Я тебя сразу раскусил. Прежний-то мой рыбу совсем не ловил — жадный был и глупый. Ты тоже жадный, но поумнее… так я думал. Я думал тебя наверх подпихнуть, в высшие жрецы. Там такие нужны. Чать и меня, убогого, не забыл бы.

Загак воспрял. Неужто⁈ Вместо кары — награда⁈ Епископу пришлась по душе его изворотливость⁈

— Но кто тебя учил кусать руку кормящую⁈ — взревел старик густым басом. Его глаза почернели, зубы заострились, на лысине вздулись два бугра. — Хотел меня свалить, выродок⁈ Да я тебя сгною!