Гостевая спальня смахивала на детскую, но детей у Ветциона с Ильтирой нет.

— Я на боковую, — сказал Майно, снимая шляпу. — Твой рогатый братишка сказал, что кампания начнется со дня на день. Надо как следует выспаться.

— Можно успеть свалить, — предложила Лахджа, стягивая платье. — Хотя это будет некрасиво. И я не боюсь… грибов. Думаю, дело плевое.

— Ты же изучала Грибатику, я правильно помню? — спросил Майно, накрываясь одеялом.

— Ага, от скуки. Но недолго. Она пыталась меня заразить, и я немного научилась у нее всей этой теме кордицепсов. Она была моим сэнсеем.

— А, вот где ты это подцепила… А ты не слишком рисковала?

— Мой метаморфизм она не осилила, хотя хотела. Так что я Грибатики не боюсь. Даже если вы все перезаражаетесь и наступит грибопокалипсис, я останусь в порядке. Буду ходить среди вас и плакать. С корзиной и ножиком. Буду приговаривать: вот этот гриб был моим мужем. Он почти и не изменился. Даже шляпка та же, только теперь с пластинками. И пахнет приятнее.

— А ну-ка иди сюда! — отшвырнул одеяло волшебник.

— Нет, не пойду, ты меня обидишь! — швырнула подушку демоница. — Ты теперь гриб, я тебя боюсь!

Из гостевой спальни еще некоторое время доносились вопли, смех и прочие озорные звуки, а потом все стихло. Дом на окраине урочища погрузился в сон.

Проснулись Лахджа и Майно одновременно. За окном светало… если так можно сказать о Туманном Днище. Нижний Свет понемногу становился ярче, полыхая темно-красным. Наступал багрянодень, четвертый в паргоронской девятидневной неделе.

Ни Лахджа, ни Майно не двигались. Головы неподвижно лежали на подушках, они не поднимались и не поворачивались друг к другу. Оба мрачно молчали.

Лахдже приснился очень неприятный сон. Не кошмар… но уж лучше бы кошмар. Ее снилось, что они с мужем разругались, что он назвал ее паргоронским отродьем и проклял тот день, когда взял ее в свой дом, да еще со вдовьей котомкой, прижитым от гхьетшедария ублюдышем. Сказал, что никогда ее не любил, а спасал только потому, что хотел заполучить в фамиллиары высшего демона. Что это с самого начала было ложью, потому что обмануть демона не зазорно, а даже похвально.

И теперь он может больше не прикидываться. Все это время он втайне трудился над особым фамиллиарным ошейником, невидимой плеткой, которая даст ему абсолютный контроль над Лахджой. Отныне она будет тем, кем и должна быть — его рабыней, покорной прислужницей, не имеющей права голоса. Их брак расторгнут, да он никогда и не был полноценным, ведь она демон. А от Астрид он избавится, ему больше не нужно прикидываться, что он любит эту дрянную девчонку.

И он женится на другой. На Виранелле Менделли, мастер-экономе Валестры. Они с ней всегда друг друга любили, и это она помогла ему все провернуть.

Это был очень яркий и детальный сон. Лахджа видела, как Майно ломает ее волю, обрушивает на четвереньки, превращает в безвольный биоробот. Как прямо у нее на глазах милуется с чертовой дворничихой. Как уходит из дома с рваным узелком плачущая Астрид.

И когда она проснулась, то долго еще лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту и помимо воли ненавидела Майно, хотя и понимала, что это был всего лишь сон.

И рядом лежал черный как туча Майно, которому тоже приснилось нечто похожее. Ему снилось, что Лахджа нашла другого. Что именно здесь, в урочище, она встретила прекрасного фархеррима, настоящего крылатого принца, в которого влюбилась с первого же взгляда, и теперь ничего не может быть как прежде.

После знакомства с этим красавцем Майно в ее глазах просто… потускнел. Исчез как мужчина, стал помехой на пути к настоящей любви, настоящему счастью. Настоящей жизни, где она личность, которая может раскрыть свой потенциал полностью, а не быть чьим-то… плюс один. Жалким фамиллиаром, которого жалкие смертные колдунцы воспринимают как приложение к такому же смертному колдунцу.

Ему снилось, что Лахджа с помощью этого крылатого незнакомца (лицо у него оставалось каким-то неясным, имя во сне тоже не прозвучало) освобождается от колдовских оков, фамиллиарной связи, и уходит, даже не обернувшись. Оставляет на произвол судьбы детей, которые все равно рождены не в любви, а от мерзкого гхьетшедария и жалкого смертного, и навсегда бросает ничтожество, с которым против своей воли прожила десять лет.

А потом он очень отчетливо видел, как она счастлива без него. Как занимается тем, что ей по-настоящему нравится, и наконец-то рожает настоящих, полноценных детей-фархерримов. Сыновей, между прочим. И секс у нее не в пример ярче и насыщенней, потому что так уж устроила Мазекресс — с представителями своего вида ощущения полнее.

— Мне приснился отвратительный сон, — холодно произнесла Лахджа.

— Мне тоже, — процедил Майно. — Я пойду и убью Такила.

— Иди. И захвати мне личинку Хлаа. Сто лет не ела.

Волшебник вышел, хлопнув дверью, и снаружи раздался рык высунувшегося из кошеля Тифона. Хлопнули фантомные крылья, и Майно Дегатти взмыл в воздух.

А Лахджа перевернулась на другой бок, с ожесточением думая о том, что некоторых придурков жизнь ничему не учит. Такил всего три дня назад чудом остался жив.

И вот, пожалуйста — он снова сует руку в пасть тому же самому тигру.

— Все, больше не буду его защищать, — сказала она, глядя в окно. — Что будет, то и будет…

Лахджа осеклась. В окне появилось чье-то лицо. Не человеческое. Не фархерримское. Усеянное множеством глаз и с огромной клыкастой пастью, ощеренной в подобии улыбки.

Из нее капала слюна.

— Хисаданних, — изумленно поняла Лахджа, поднявшись на постели.

Да, это точно она. Лахджа вышла из дома, обошла его, но Хисаданних там уже не было. Лахджа принюхалась, превратив нос в чувствительное рыло звездоноса, и вокруг расцвело буйство ароматов. Влажные, полные запахов джунгли наполнились незримыми красками, бесчисленными химическими сигналами. Мир стал рассказывать ей о себе в деталях и подробностях, она услышала беззвучные голоса и увидела тех, кого нет рядом.

В том числе и Хисаданних. Та не ушла далеко… вон она, прячется в кроне штабората, под которым стоит дом Ветциона. Прижалась к толстой ветви, таращится всеми глазами одновременно жадно и с опаской.

— Привет, Хисаданних, — негромко сказала Лахджа.

Пять лет прошло, как это ее случайное порождение было отправлено в Паргорон. Лахджа знала, что сначала ее воспитывала Дересса по прозвищу Наставница, а когда Хисаданних подросла, ее отправили стеречь границы.

Вот, видимо, стережет.

— Мама… — произнесло существо, спускаясь прямо по стволу, цепляясь за кору всеми десятью руками.

Лахджа вздрогнула. Она старалась не думать о Хисаданних в таком ключе и как дочь ее никогда не воспринимала.

Но та, кажется, по-прежнему воспринимает ее как мать. И она правда выросла. Не уступает в размерах самой Лахдже, а лицом довольно похожа, если не считать кучи глаз и огромной пасти.

И волосы… волосы, конечно, в точности такие же — длинные и шелковистые, платинового оттенка. Настоящая грива, окутывающая гибкое тело и десять когтистых рук.

А вот ног у нее больше нет. Были прежде — когда она жила в усадьбе Дегатти и напоминала маленькую жуткую девочку, — но сейчас отсутствуют. Видимо, тоже с возрастом трансформировались в руки. Наверное, поглощенные части Лахджи слишком сильно на нее повлияли.

Но по-своему это гармоничное и изящное существо, отметила Лахджа. И у него аура полноценного низшего демона. Хисаданних появилась на свет случайно, но вышла на удивление ладной.

Мазекресс была бы довольна.

— Ты очень выросла, — подобрала наконец слова Лахджа. — И выглядишь здоровой. Я рада, что у тебя все хорошо.

— Все хорошо?.. — склонила голову набок Хисаданних.