— Вы правы. Сейчас я на полшага от того, чтобы тоже преподнести «подарок» одному товарищу… — Удилов вздохнул. — Нельзя, но… Никак не могу его подцепить. Хотя это мои сложности, а сейчас у меня вопрос более практического характера. Оперативный псевдоним «Сапожник» вам о чем-нибудь говорит? В архиве нет ни одного упоминания о нем.

— Эмма! — крикнул Павел Анатольевич. — Зайди, пожалуйста!

Через минуту Эмма Карловна открыла дверь и прислонилась к косяку, ожидая вопроса. В ее тонких пальцах дымилась папироса. Круглые серые глаза на скуластом лице смотрели с вопросом.

— Эмма, насколько я помню, оперативный псевдоним Сапожник не использовался в Конторе. Однако, вопрос: у тебя нет никаких ассоциаций со словом «сапожник»? Подумай, может ты вспомнишь? — мягко спросил Судоплатов.

— Стареешь, — сухо заметила Эмма Карловна и, не давая супругу возразить, сообщила:

— Симон. Сапожник Симон, которого казнили вместе с Робеспьером, — она положила дымящуюся папиросу в небольшую керамическую пепельницу, которую держала во второй руке. Молча покачала головой и снова ушла по своим делам, притворив за собой дверь.

— Симон… — Павел Анатольевич нахмурился. — Что ж, могу порадовать: вас ждут большие неприятности. Это не оперативный псевдоним. Это кличка. И в архиве вы на него точно ничего не найдете. Лживая изворотливая сволочь во всем, но хозяину предан, как пёс. Вопрос в том, кто сейчас его хозяин?

Судоплатов налил себе чая, поднес к лицу и втянул носом парок, который поднимался над чашкой:

— Хороший чай, настоящий. Спасибо, Вадим.

— Не за что, — ответил Вадим Николаевич.

Я знал, что Удилову надо быть в десяти других местах в это время, но он не торопил старого разведчика, лишь иногда выдавал свое нетерпение, когда размешивал сахар — постукивая ложкой по чайной чашке.

— Так понимаю, наследство Серова? — все-таки не удержался он от вопроса.

— Именно так. Симон… Прозвище, скорее, от противного. Тот сапожник Симон был человеком кристальной честности. За что, собственно, и поплатился головой. А этот… абсолютно беспринципная тварь. Не думал, что он еще жив. Я сам-то в живых почему остался? Умело лавировал между Маленковым, Хрущевым и Молотовым. Благодаря этому удалось спасти также Наума Эйтингона и Майрановского. Все время заключения я держал руку на пульсе. Как раз в то время в спецпсихбольнице находился. С пятьдесят четвертого симулировал сумасшествие. Там и режим был мягче, и со свиданиями проще…. А в пятьдесят пятом… Впрочем, дело гладиаторов помните?

Он наклонился, поставил чашку на столик, снова откинулся на спинку кресла. Удилов кивнул, я на автомате тоже. Вадим Николаевич удивленно глянул на меня, вопросительно подняв бровь.

— Архив Митрохина, — я почти не соврал, в архиве Митрохина действительно были записи по делу гладиаторов, но я знал о нем из других источников. Слухи ходили в Комитете на всех уровнях. Не говоря уже о том, что в том будущем, которое я уже один раз прожил, об этом деле не писал только ленивый.

— Так вот, говорить ничего не буду, сами знаете, какие люди там были замешаны. Хочу только напомнить о той дамочке, которая подняла шум. Имя у нее забавное — Зинаида Лобзикова. Так вот, дама не понимала ни намеков, ни прямых просьб, ни угроз… — и ее убрали. Помните, как?

— Случайное нападение, грабитель придушил ее и сломал шейный позвонок. Она благополучно скончалась в больнице, спустя неделю, — ответил Удилов.

— Все так. Почерк знакомый. Знаете, как надо душить, чтобы… — Судоплатов вздохнул, — вот так вот, и не до конца, и все-таки с летальным исходом? Я еще тогда подумал, что знакомый почерк. Симон работал на Серова еще с военных времен. Выполнял всякие… гм… деликатные поручения. И действовал исключительно по его указанию, другого начальства у Симона не было. А Серов был лично предан Хрущеву…

Павел Анатольевич вроде бы смотрел на Удилова, но при этом каким-то непостижимым образом умудрялся пристально наблюдать за мной.

— Так вот, — продолжил он, — Никита Сергеевич свои задачи выполнил, бордель прикрыл, «соратников» приструнил, виноватого назначил, — здесь у Судоплатова на лице появилась брезгливая гримаса. — Хрущеву не нужно было, чтобы дело расползалось дальше. Главного заявителя… заявительницу, которая никак не хотела успокаиваться, просто убрали. Когда Серова сняли, Симон пропал. Прошел слух, что его физически устранили, и это никого не удивило — он слишком много знал.

Павел Анатольевич взял трость, встал, потянулся свободной рукой к стеллажу. Снял с полки обычную канцелярскую папку и, вернувшись в кресло, передал Удилову.

— Возвращаю, — сказал он протягивая Вадиму Николаевичу папку, на которой я заметил знакомый цветной ярлычок. — Я ознакомился с экспертизой из Свердловска, копию которой ты мне принес в прошлый раз — почерк тот же. Перелом шейного позвонка и имитация повешения. Даже если бы того начальника арсенала вытащили бы из петли еще живым, вряд ли бы он что-нибудь смог бы сказать.

— Спасибо, Павел Анатольевич, — Удилов встал, — вы очень нам помогли.

— Обращайся, Вадим, всегда рад. Я очень хорошо помню добро, — он как-то по-отечески улыбнулся Удилову. — И совет… если Симон жив, то ловите его на живца. По другому никак его не вычислить.

Я тоже искренне поблагодарил Павла Анатольевича и мы с Удиловым, распрощавшись, ушли.

В машине Вадим Николаевич молчал, по-прежнему оставаясь погруженным в свои мысли. Я не торопился с вопросами, хотя их накопилось немало.

— Останови, — вдруг сказал он шоферу и обратился ко мне:

— Погода стоит прекрасная. Давайте немного прогуляемся, Владимир Тимофеевич? — предложил он.

Мы с Удиловым вышли к Останкинскому пруду. День клонился к вечеру, но солнце еще пригревало. Воздух был теплым, пахло мокрой землей и талым снегом, небольшие грязные островки которого еще кое-где виднелись. Голые деревья отражались в воде.

Я смотрел на ивы, почки уже готовились выпустить листья. Конец рабочего дня, но кругом пустынно и тихо. Подошли к ряду скамеек, окрашенных в красно-коричневый цвет.

Вадим Николаевич присел, я опустился рядом. Сидели, молча смотрели на воду. Издалека доносился шум машин. В небе пролетел самолет, оставив длинный инверсионный след. В остальном тишина, и если бы не замершие неподалеку фигуры прикрепленных Удилова, то нас можно было бы принять за двух друзей, которые беседуют о своих делах, делятся радостями и бедами. Но разговору было далеко до дружеского, как бы это не выглядело со стороны.

— Владимир Тимофеевич, у меня к вам один вопрос… — не глядя на меня, тихо произнес Удилов. — Зачем вы принесли мне дневники Вольского?

— Исключительно в информативном ключе. Этого товарища не подцепить никаким образом, — честно сказал я. — Понимаю, любой адвокат в три хода докажет, что такие дневники — это не улика. И что Вольский, например, писал фантастический роман, и вообще это литературные «изыски» графомана. Законно к нему никак не подберешься, вообще никаких претензий нет. Как я предполагаю, Борис Ельцин тоже не сказал ничего вразумительного, иначе Вольский полетел бы не в командировку, а отправился бы в СИЗО. Пока идет следствие, привыкал бы к нарам.

— Пока все правильно, — заметил Удилов. — Следующий вопрос…

Он немного помолчал с видом экзаменатора, собирающегося «завалить» студента и спросил, что называется, «в лоб»:

— Вам надо убрать человека. Вы, Владимир Тимофеевич, точно знаете, что человек этот — враг, который не остановится не перед каким преступлением. Ваши действия?

Я улыбнулся. Теперь понятно, зачем он «пригласил» меня к Судплатову. Чтобы я вспомнил «ледоруб для Троцкого», «конфеты для Коновальца»…

Ну-ну, уж со мной-то Удилов мог бы обойтись без провокаций. Неприятно покоробило такое отношение. Поэтому ответил на этот раз «правильно» — словами Судоплатова:

— Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна.

— Хорошо, что вы это понимаете, Владимир Тимофеевич, — очень серьезно сказал председатель Комитета госбезопасности и повторил вопрос: