— Так что будем делать? — я внимательно смотрел на Григория Васильевича. — Концерт состоится?

— Состоится, — буркнул Романов и тут же оторвался на Мишине:

— А вы… чтобы без этих ваших штучек! Если что случится, шкуру спущу! Головой отвечаешь! Иди, работай, — последнюю фразу сказал уже спокойнее.

Мишина будто ветром сдуло. Мне с Романовым разговаривать было больше не о чем, но я все-таки уточнил:

— Какая информация поступила вам о возможных провокациях во время концерта? Мне необходимо ознакомиться и принять меры. Вы же понимаете, что мероприятие такого уровня должно пройти без инцидентов?

Романов устало вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня самым честным взглядом.

— Наши комсомольцы из обкома ВЛКСМ по своим каналам получили информацию, что в молодежной среде готовится празднование дня независимости Соединенных Штатов, — сообщил он. — А на концерт приедет из Москвы атташе по культуре из американского посольства. Так же будут присутствовать и сотрудники генконсульства США в Ленинграде. Представьте, что они подумают, если на концерте будут размахивать американскими флагами? Да даже не это главное, главное, что потом напишут о нашей стране в западной прессе. Кроме того, обязательно будут съемочные группы — как наши, так и иностранные. Кроме того, этот концерт — часть фильма. Вам этого мало?

— И все? — я удивился. — Кто мешает вам раздать зрителям советские флаги? Но это вы сами решайте.

Я попрощался и направился к двери. Не знаю, что заставило меня оглянуться. Романов, прищурив один глаз и подняв руку с вытянутыми указательным и средним пальцами, будто целился мне в спину. Когда я посмотрел на него, он смутился и спрятал руку под стол. Я, усмехнувшись, сказал:

— Удачи, — и сам поразился, как жестко это прозвучало.

В коридоре меня ждал Мишин. Он схватил мою руку, долго тряс ее и благодарил меня:

— Спасибо вам! Спасибо огромное! Это такое событие для города! Да и для страны!

Едва пробился сквозь его восторги — Мишин не сразу услышал мой ответ. В конце концов я выдернул свою руку из его горячих ладоней.

— Идите, работайте, Александр Иванович, — и подтолкнул его в сторону левого крыла.

Он едва не в припрыжку побежал по коридору к своему кабинету.

Я вышел на крыльцо и минут десять ждал, пока закончится дождь. Сильный, летний ливень с силой барабанил по крышам машин и автобусов. Кончился так же внезапно, как начался, оставив после себя лужи на чистом асфальте.

Посмотрел вверх. Небо, еще недавно хмурое, стало пронзительно-синим, с редкими белыми облаками. Яркое солнце, столь редкое для Ленинграда, сверкало, отражаясь в лужах.

От земли волнами поднималось тепло. Люди, прятавшиеся во время дождя под карнизами и на остановке, теперь высыпали на улицы. С них будто сбило пыль и вечную озабоченность горожан. Лица, казалось, стали светлее. Женщины сняли дождевики и улицы запестрели яркими пятнами летних платьев.

Стоял легкий городской гул: звук шин по мокрому асфальту, звук стекающей с крыш воды, смех и голоса прохожих, сигналы автомобилей.

Я не стал дожидаться троллейбуса и с удовольствием прошелся пешком. До Большого дома, как называли в народе здание КГБ, было не так уж и далеко — километра три, от силы.

Все-таки хорошо, что не стал сегодня брать машину. Ленинград — он неуловимо отличается от других городов страны какой-то особой деликатностью.

Вдруг ни с того, ни с сего вспомнилась песня из моего далекого прошлого (будущего?): «В Питере пить». Как не похож советский Ленинград на тот Питер из клипа на песню Шнура. Если у меня все получится, то этот город навсегда останется таким… атмосферным, что ли?

Но мечты и фантазии тем хороши, что подобны летнему дождику — налетят ненадолго и выветриваются, оставляя в душе светлую легкость.

В Большой дом вошел уже совсем в другом настроении. Быстро поднялся в приемную. Помощник Носырева попытался меня остановить:

— Даниил Петрович занят!

Не обращая на него внимания, сразу вошел в кабинет. Носырев и Блеер о чем-то совещались, наклонив друг к другу головы.

До меня донесся обрывок фразы Носырева:

— … Григорий недоволен.

И ответ Блеера:

— Да я все сделал, чтобы он домой отправился. Но въедливый, черт!

— Въедливый черт — это, видимо, я? — спросил, усмехнувшись.

Они замерли, но буквально на миг. В головах у обоих синхронно пронеслось: «Помяни черта — он явится». Сразу вспомнилась поговорка про дураков, у которых мысли сходятся. Но эти двое дураками точно не были. Напротив, передо мной сейчас сидели два гения аппаратных игр.

— Что вы, Владимир Тимофеевич, это мы о другом персонаже, — промурлыкал Блеер.

— Ну и во-первых, здравствуйте! — Носырев встал, протянул руку для рукопожатия. Я поздоровался.

— Очень сожалею, что не удалось поговорить с вами по прибытию, — продолжил Даниил Павлович. — Тогда бы, возможно, не произошло бы досадное недоразумение. Теперь вот придется принимать помощь от Удилова. Что ж вы, Владимир Тимофеевич, выставили нас в неприглядном свете?

— За это не меня, за это Романова благодарите, — ответил я, присаживаясь к столу. — Не далее, как утром. Вы, Владимир Николаевич, уверили меня, что ситуация вокруг концерта под вашим полным контролем. И что я слышу у Романова? Что готовится провокация и концерт отменяют.

— Что ж вы сразу не сказали, что Галина Леонидовна будет на концерте? — попенял мне Блеер.

— А что бы изменилось, если бы я сообщил? Она неофициальное лицо и не с визитом в ваш город, — я смотрел ему прямо в глаза, ожидая ответа.

Он отвел взгляд, и будто в сторону сказал:

— Многое.

— Пожалуй, только ваше отношение к моим словам и к моей персоне в вашей епархии… Больше ничего бы не поменялось, — я смотрел на них и не понимал, как можно быть одновременно и настоящими чекистами, преданными делу, и такими прожженными интриганами? Хотя… бытие формирует сознание…

— Хотелось посмотреть на вас в обычной рабочей обстановке. Хотя я знаю, что спокойствие в городе и области — это целиком и полностью ваша заслуга, — добавил я. — И очень хочу, чтобы так и оставалось. Поэтому прошу приложить все силы к обеспечению безопасности на мероприятии, — они молчали, казалось, внимательно слушали мои слова, но — я читал их мысли.

«Опять эти москвичи лезут во все дыры», — подумал Блеер.

Носырев был более конкретен в своих мыслях: «Придется провести зачистки. Нежелательных элементов выселить из Питера хотя бы на время проведения съемок. Эти американцы вот вообще тут не нужны. Жаль… очень жаль, что не удалось отменить этот геморрой. А ведь думал уже все, и Романова настроил так, что он о концерте и слышать не хотел».

— Что ж, приятно, когда собеседники понимают друг друга с полуслова, — я встал и, глядя на них сверху вниз, добавил:

— Так же попрошу прекратить заваливать специалистов моего управления разбором бытовых свар. У вас для этого есть партком. Всего доброго. Надеюсь, мне не придется еще раз приезжать в ближайшее время.

И вышел.

«Сука…», — донеслась до меня мысль, но кто именно подумал, не понял. Хотя — какая разница?

Вышел на стоянку перед Большим домом. Поднял голову вверх — действительно, большой. Восемь этажей здания возвышались над старыми домами дореволюционной постройки. Из кабинетов на восьмом этаже прекрасно просматривались традиционные для Ленинграда дворы-колодцы. С другой стороны здания открывался простор Невы. Место для здания КГБ было выбрано очень удачно, и построенный в тридцатые годы Большой дом, тогда принадлежавший ОГПУ НКВД прекрасно вписался в городской ансамбль.

В Ленинграде и в тридцатые годы, и сейчас популярен анекдот: «Какое самое высокое здание в Ленинграде? Большой дом — из его подвалов виден Магадан»…

Впрочем, этот анекдот будет популярен и в будущем. По крайней мере я его слышал году в две тысячи двенадцатом, в той моей жизни, которая сейчас все больше кажется сном.

возле служебной машины стоял хорошо одетый молодой человек — не тот, что встречал меня на вокзале, но очень похожий на утреннего. «Их на принтере, что ли, штампуют?», — подумал я, усаживаясь на заднее сиденье.