Джим Джонс, поправив пасторский воротничок, подошел к микрофону.

— Вся наша коммуна, — начал он спокойным, с легкой хрипотцой, голосом, — благодарна советскому руководству и советскому народу! Здесь, в этой великой стране нам протянули руку помощи, когда другие отворачивались. Советские люди не спросили о цвете кожи. Не спросили о нашем прошлом. Здесь впервые увидели в нас людей. Трудящихся людей, которые устали от лжи, от гнета, от того мира, где человек человеку — волк. Здесь нам дали шанс. Шанс жить вместе, трудиться вместе, строить новое общество не на бумаге, а на земле. Общество, где нет хозяев и рабов, где дети растут без страха перед будущим, где старость встречают с достоинством.

Восторженные крики коммунаров заглушили последние слова его речи.

Удилов тронул меня за рукав.

— Ну что, пойдем, не будем мешать, — сказал он тихо. — Мы свое дело сделали.

Мы уже подошли к машине, как ко мне подбежал один из молодых помощников Леонида Ильича.

— Владимир Тимофеевич, хорошо, успел! — отдышавшись, произнес он. — Леонид Ильич приглашает вас с семьей в воскресенье в Заречье.

— К какому времени подъехать? — спросил я, даже не представляя, как отнесется к этому визиту Светлана, а волноваться ей нельзя.

— К обеду. За вашей семьей пришлем машину.

— Хорошо, — отпустив его, сел в «Волгу» рядом с Удиловым.

— Владимир Тимофеевич, что скажете? — спросил Удилов.

— А что тут скажешь? Вы уже все сказали: мы свое дело сделали, — ответил ему. — А что дальше? Поживем — увидим… Все-таки «храм народов» — это в первую очередь псевдорелигиозная секта, пусть и в обертке коммунизма. И — не самый лучший подарок нашей стране. Да, люди должны были получить шанс. Да, это мощный прорыв в плане пропаганды. Но смогут ли они влиться в советское общество?

Я, скорее, размышлял вслух, но Удилов понял все правильно.

— Именно поэтому их и поселили в Приморье. Свободная экономическая зона поможет этим людям постепенно привыкнуть к нашему образу жизни. И даже стать полезными. А «влиться в общество»… Им предоставлен выбор. Общими усилиями — в том числе и Комитета, думаю, сможем погасить потенциальные конфликтные моменты, — тоже будто размышляя вслух, ответил Удилов. — Живут же у нас и молокане в Закавказье, и старообрядцы на Уймоне, в Горном Алтае. Да и в Хакасии, Туве и в Красноярском крае живут. И кому они мешают? Мы не лезем в их уклад жизни, им до нас по большому счету дела нет. Или польский район в Иркутской области, поселок Вершина. У них ксендз свой, говорят по-польски, живут по своим правилам. Это я еще про баптистов молчу… Закон не нарушают, и прекрасно, свою веру никому не навязывают, тоже хорошо. В Советском Союзе для всех место есть. А дети… дети выбирают свою дорогу.

Второй раз Джима Джонса я видел уже по телевизору, в субботу. Был выходной и я впервые никуда не несся в авральном порядке. Острых ситуаций на работе не было, и все УСБ сегодня спокойно отдыхало.

Я сидел в зале, рядом устроилась жена, стуча спицами. Девочки, сидя на ковре, кидали кубик и передвигали фишки по листу настольной игры.

Репортаж о переселенцах из Америки шел в новостях основным сюжетом. Коммуна «Храм народов» благополучно «осела» в Приморском крае, неподалеку от Находки.

Сначала показали несколько рядов типовых домиков, которые строили для сезонных рабочих из Северной Кореи. Но уже за поселкам вовсю кипела стройка. Журналистка рассказывала, что строится школа, строится зал собраний, строится здание для больницы. Новоселы обживались. И строились они на свои средства. Джим Джонс на экране выглядел очень просто. Пасторский воротничок был на месте, но сверху обычная спецовка, в руке держал строительные верхонки. Он говорил по английски, но его слова синхронно переводила чернокожая девчушка лет двадцати. Рядом с крепким, широкоплечим Джонсом она казалась тонкой тростинкой. Русский «переводчицы» был понятен, но акцент, конечно, чувствовался.

— Советские люди, — говорил Джонс, — поделились с нами всем: хлебом, знаниями, опытом, своей землей. И, самое главное, дают ценные советы. Мы не привыкли к местным условиям, и порой делаем ошибки, но это пройдет и мы станем на этой земле своими. Советские люди помогают нам встать на ноги, чтобы мы стали не просителями, а равными — строителями нашего общего будущего. И эта поддержка — это акт высшей человеческой солидарности. Это доказательство того, что наш идеал — это не утопия.

— Трудно наверное быть беженцами? — задала вопрос журналистка.

— Мы не беженцы, — с достоинством ответил Джим Джонс. — Мы — новоселы. Пионеры нового мира внутри нового мира. Наш «Храм» теперь не стены в джунглях, а живая община на этой щедрой земле. Наша вера — в труд. Наша молитва — в борозде, которую мы проложим, в домах, которые мы построим, в хлебе, который мы вырастим для наших детей и для наших новых братьев.

Рядом тихо всхлипнула Светлана.

— Так их жалко! — сказала она. — Хорошо, что людям пришло в голову сесть в самолет и уехать из капиталистической страны.

Я обнял, поцеловал ее в макушку, и подумал: «Знала бы ты, Света, как они садились в самолет и „уезжали“».

А в воскресенье поехали в гости. Как я и предполагал, Света разнервничалась. Но валерьянка вкупе с моими уговорами помогли ей успокоиться. Но все равно всю дорогу она переживала:

— Володя, ну как же так? К самому Брежневу⁈ В гости⁈

— Света, ты — жена генерала. И прими это как данность. Я не прошу тебя принимать участие в приемах, но приглашение в гости ты была обязана принять. Посмотри вон, как девочки себя прекрасно чувствуют, — я оглянулся и подмигнул дочерям, которые сидели рядом с женой на заднем сиденье.

В Заречье нас встречали Виктория Петровна и Галя. Галина Леонидовна оценивающе посмотрела на мою супругу и улыбнулась не сразу. Но когда сделала это, улыбка была радушной, а взгляд примерно таким, каким женщины смотрят на детей и кошек — умиление вперемешку с жалостью. Вот уж совершенно не понимаю, чем это вызвано.

— Здравствуйте! — радушно приветствовала Виктория Петровна, приобнимая Светлану за талию. — Рады вас видеть.

— Владимир Тимофеевич, у вас дочери просто красавицы, — заметила Галя. — Все в маму.

Девочки тихо стояли у машины. Таня, как я и предполагал перед поездкой, смущалась и была немного зажата. Лена тоже стояла спокойно, но я прекрасно видел, как в ее глазах скачут бесенята и она то и дело стреляет по сторонам взглядом. Наверняка придумывает, чем бы таким интересным заняться. Уже готова исследовать все вокруг.

Из дома вышел Леонид Ильич, держа за руку пятилетнюю правнучку Галочку. Увидев гостей, девочка освободила ладошку из дедовой руки и подбежала к Леночке, интуитивно чувствуя в той «родственную душу».

— А спорим что в догонялки я тебя обгоню? — спросила она, запрыгав вокруг моей младшей на одной ножке. Леночка, конечно, постарше, но разница всего ничего — два с половиной года.

— Не обгонишь, — авторитетно заявила Леночка и первой понеслась по садовой дорожке.

Светлана, было, дернулась, чтобы остановить дочь, но Леонид Ильич, смеясь, сказал:

— Непоседы! Пусть бегают, тем более, под присмотром, — и он кивнул в сторону одного из телохранителей, который не суетясь и четко контролируя пространство, шел по параллельной дорожке в том же направлении, что побежали девочки.

— А помнишь, как ты Андрюшку отшлепал? — спросил Леонид Ильич и рассмеялся. — С тех пор как шелковый стал. Большой уже. В МГИМО поступать собирается.

Он мягко положил руку мне на плечо, направляя к дому:

— Пойдемте уже, нечего на пороге стоять.

И, открыв массивную дверь, с той же неторопливой, врожденной галантностью пропустил вперед женщин — и Викторию Петровну, и Галину Леонидовну, и мою все еще немного растерянную Свету.

Внук Леонида Ильича, Андрей, встретил нас в холле. Это был степенный, красивый парень в очках. В руке он держал книгу. Поздоровался сдержанно, по-взрослому и сразу подошел к Тане. Моя тихоня покраснела до корней волос и потупила взгляд. Я уже думал, что Таня сейчас замкнется, но она, взяв себя в руки, справилась со смущением.