Я уже не та, какой была, когда выбрала специальность «коммуникации». Эта девушка никогда бы даже не подумала открыть собственный магазин и попробовать себя в качестве художника.

Я продала несколько картин то тут, то там — определенно недостаточно, чтобы зарабатывать на жизнь, но это убедило меня отнестись к этому более серьезно. И счастлива, что моя мама полностью поддерживает меня в этом начинании.

Она согласилась позволить мне переехать в ее квартиру бесплатно, пока я буду делать карьеру своей мечты. Я собираюсь найти работу, чтобы помогать, но большую часть своего времени буду тратить на поиск возможностей представить свои работы нужным людям.

Мама закрывает багажник своей машины, одаривая меня теплой улыбкой.

— Ты готова?

Я оглядываю общежития, разрываясь между сентиментальными воспоминаниями о прошлом и надеждой на будущее.

— Я готова.

Кейн

В тот день, когда я повел маму посмотреть на ее новый дом, она плакала.

И, хотите верьте, хотите нет, это были слезы не радости.

Я помню, как она разозлилась на меня, сказав, что ей было прекрасно в той крошечной квартирке в Лос-Анджелесе, которую та снимала, и не хотела, чтобы я чувствовал себя обязанным тратить на нее свои с трудом заработанные деньги.

— Это твои деньги. Твоя работа. Твоя. Ты мне ничего не должен, милый.

Ее слова больно меня ударили.

Я предлагал ей ранчо ее мечты, а она была слишком самоотверженной, чтобы принять.

Когда я был маленьким, моя мама постоянно говорила мне, что родители не должны ничего ожидать от своих детей. Конечно, у них могут быть надежды, но никогда — ожидания.

Позже я узнал, что мои бабушка и дедушка были из тех, кто заставлял ее чувствовать себя обязанной им за то, что они дали ей крышу над головой.

Они говорили ей: «Я кормлю тебя, покупаю тебе одежду. Ты даже не представляешь, что я для тебя делаю. Ты должна быть благодарна».

И, конечно, так оно и было, но также это заставляло ее чувствовать себя виноватой за то, что она существует. Как будто они ожидали, что она преклонится перед ними просто за то, что они заботилась о человеке, которого они решили привести в этот мир.

Я показал ей окрестности и понял, что она влюблена в этот дом, но все, что мама сказала, было: «Быть хорошим родителем — это не то, что могут дать тебе твои дети. Главное, что ты можешь дать им».

Больше всего она боялась стать похожей на своих родителей, поэтому отказалась переезжать в дом своей мечты, посоветовав мне отказаться от сделки.

Предупреждаю, спойлер: я этого не сделал.

Я купил дом и перевез в него всю ее мебель, пока ее не было дома.

Мне потребовалась целая неделя, чтобы убедить ее, что я делаю это не потому, что чувствую, что должен, а потому, что мне так хочется. То же самое произошло и с пляжным домиком.

Я сделал вид, что покупаю его для себя, но сказал ей, что она может приходить в гости, когда захочет, хотя все знают, что на самом деле дом принадлежит ей.

Мой шофер подъехал к дому моей мамы на час позже, чем ожидалось. Мой рейс в Колорадо задержали, и нам пришлось пару десятков раз объезжать квартал, чтобы оторваться от папарацци.

Я, честно говоря, удивлен, что мое руководство разрешило мне поехать. Особенно после того, как в последний раз, когда я летал в другой штат, фотографии моей поездки оказались на первых полосах всех таблоидов.

Мой желудок скручивается в узел, когда перед глазами возникает лицо Хэдли.

Я вижу ее улыбку.

Слышу ее смех.

Вижу, как провожу пальцами по ее рыжим волосам.

Я скучаю по ней.

Я чертовски сильно по ней скучаю.

Прошла неделя с тех пор, как она заставила меня поверить, что у нас есть надежда, а затем ушла из моей жизни, забрав с собой мое чертово здравомыслие.

Сначала это не имело смысла.

Она была рядом.

Сидела на моем члене так, словно это было целью ее жизни.

Встречая мой толчок за толчком и позволяя мне целовать ее, пока она не начала хватать ртом воздух.

И затем…

Она ушла.

Просто подобрала с пола свою одежду и выскользнула из дома, пока я спал.

Внезапно рисование причудливых рисунков по всему пентхаусу показалось мне чертовски хорошим способом выплеснуть свой гнев.

Позже, когда мне был выставлен счет в размере двухсот тысяч долларов, я упал на колени, вынужденный взглянуть правде в глаза.

Она никогда не вернется.

Сделав глубокий вдох, выхожу из машины и достаю свой багаж. Понятия не имею, что я здесь делаю. До суда осталось всего три дня, но я почувствовал необходимость уехать из Лос-Анджелеса.

Стучу в дверь своей мамы, молясь, чтобы она оказалась дома. Я не заметил ее машины на подъездной дорожке, но надеюсь, что она припарковалась в гараже.

Проходят минуты.

Я слышу что-то похожее на торопливые шаги по ту сторону двери.

Дверь открывается, и в поле зрения появляется лицо моей мамы, ее шок смешивается с радостью в глазах.

Ее лицо светится.

— Кейн? Что ты здесь делаешь?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но голос меня подводит, слова застывают на кончике языка.

Ее улыбка исчезает, как только она внимательно смотрит мне в лицо.

— О, детка, ты в порядке?

Следующее, что помню, это то, что я вхожу внутрь и, черт возьми, чуть не падаю в ее объятия.

Я не могу сказать, сколько раз прокручивал в голове именно этот момент…

Момент, когда моя мама узнает, что на самом деле произошло в день смерти Грея.

Большинство сценариев, которые я придумывал, заканчивались одинаково: она приходила в ярость и разочаровывалась во мне.

Мне и в голову не приходило, что она может быть такой опечаленной.

Слеза скатилась по ее лицу, как только я закончил исповедоваться ей в своем самом большом грехе.

Мама молчит уже несколько секунд, ее взгляд прикован к чашке кофе в руке, и она изо всех сил пытается смириться с правдой.

Не знаю, о чем думал, приходя сюда. Неужели действительно ожидал, что моя мама не спросит меня, что случилось? С той секунды, как я развалился на части в ее объятиях, в ней взыграл материнский инстинкт, и она взяла на себя смелость докопаться до сути.

Подержав меня так несколько минут, она сварила мне кофе, усадила рядом и попросила быть честным с ней.

Просьбу я удовлетворил.

Но, судя по выражению ее лица, я, возможно, был слишком откровенен.

— Ты... — Она замолкает, шок, отразившийся в ее глазах, заставляет меня съежиться. — Ты все это время знал, кто убил Грея.

Я слегка киваю в ответ, мне слишком стыдно, чтобы отвечать.

— И Джошуа использовал меня, чтобы уговорить тебя помолчать?

Ее голос звучит так, будто она сама не понимает, что говорит.

Я снова киваю.

Вопреки всем ожиданиям, она откашливается, ставит кружку на кофейный столик перед собой и говорит:

— Спасибо.

Подождите, что?

Я хмурюсь.

— За что ты меня благодаришь?

— Потому что ты ставишь мои потребности выше своих собственных. И я могла бы накричать на тебя, сказать, как сильно ты облажался, но, думаю, ты и так это знаешь.

У меня отвисает челюсть.

— Тебе было девять. Когда ты впервые встал между мной и своим отцом. Ты был таким маленьким, но все равно прыгнул без колебаний.… Я до сих пор вижу тот день каждый раз, когда закрываю глаза.

Из ее глаз снова льются слезы.

— Может быть, у тебя не хватило смелости обратиться в полицию после той ночи. Но как я могу винить тебя, если у меня никогда не хватало смелости противостоять твоему отцу?

Я никогда не винил ее за то, что она терпела жестокое обращение — ладно, может быть, немного винил ее. Но, честно говоря, она никогда не знала, что он был жесток со мной. Я никогда не говорил ей.