Причём в отголосках воспоминаний я видел, что драки происходили и раньше, но до состояния бешенства женщина дошла впервые. А ведь использование магии против простецов было запрещено законом. Отец же Эльзы был простецом, магически неодарённым, и по факту Анастасия Николаевна отчего-то решилась на магическое преступление, спустив на своего мужа свору гончих. Как ни крути, а причина для такого нужна была веская.

Я словно наяву увидел разыгравшуюся трагедию: как используя некий артефакт-кулон, отец Эльзы развоплотил гончих супруги; как та забилась в конвульсиях от болевого шока; как Эльза в окровавленной ночной рубашке закрывала мать своим телом, и как получила ту самую оплеуху от отца с криками «Уйди, дрянь!»; как на лице сестры проступил отпечаток проклятия, или же благословения, смотря чем это считать, но это всё были последствия.

Я же старательно пытался отыскать первопричину. Погонщица выцветала в магическом спектре, словно фотокарточка на солнце. Я видел в стеклянных глазах Анастасии Николаевны, лежащей на полу, бескрайнее горе и не мог поверить, что дело лишь в потере гончих. Она — мать в первую очередь и лишь потом погонщица, и не могла уйти в себя, бросив дочь на произвол судьбы. Не на домашнего тирана, вроде своего мужа. Было что-то ещё, я нутром это чувствовал.

Калейдоскоп событий промелькнул так быстро, что мне даже пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы вновь отыскать в болотной мути момент, когда орденец ещё не успел использовать благословение.

«Ох, мать вашу ети…» — произнёс я своеобразную молитву и сунулся наперерез костяным гончим. Зверюги клацали пастями на уровне моего плеча, защищая свою погонщицу, и, кажется, заметили появление на сцене третьего лица.

«Надеюсь, во сне меня сожрать невозможно», — успокоил я себя и протянул к зверюгам раскрытые ладони, пытаясь вмешаться в ход давным-давно произошедших событий.

Честно говоря, ощущалось это, будто я окунул руки в ледяную воду и пытался повернуть течение горной реки вспять. К тому же сами гончие каким-то образом почувствовали попытку вмешаться в естественный ход вещей и оскалились не только на отца Эльзы, но ещё и на меня. Низкий вибрирующий рык — хотя рычать им в принципе нечем, там суповой набор костей под полтора метра ростом, — пробирал даже меня. Поэтому пришлось использовать все имеющиеся у меня методы убеждения. Но, откровенно говоря, выглядели они бледно.

Я шёл навстречу своре гончих, стараясь не смотреть им в глаза, дабы не бросать вызов, но и не опуская взгляд в пол. Переговоры следовало вести с позиции равных, но в уважительном ключе.

— Хорошие собачки, я ничего не сделаю вашей хозяйке. Мне нужны ваши души для того, чтобы заново связать вас с вашей погонщицей. Она немного тронулась умом шесть лет назад, когда вы умерли. Вы попытались её защитить от мужа-урода и попали под раздачу. Сейчас мы попробуем исправить эту несправедливость. Только не стоит бросаться на меня. С вами всё уже произошло. Вы выполнили свой долг. Вы защищали свою хозяйку и храбро погибли. Но сейчас нет смысла в повторении этого подвига. Сейчас нам нужно с вами её спасать, а для этого вам придётся вытерпеть моё прикосновение и придётся добровольно пойти со мной. Я не знаю, каким образом некроманты ваши души прицепили к скелетикам. Я ни разу не некромант, я скромный химеролог, иллюзионист и маг рассвета. Поэтому, если вы и сможете пойти со мной, то только добровольно. Вы же хотите помочь спасти свою хозяйку?

Все эти речи я повторял раз за разом, подходя то к одной, то к другой гончей, но руки свои тянуть к ним не спешил, лишь выставил впереди себя две раскрытые ладони, предлагая им самим подойти. Я ни капли не врал и хреново себе представлял, как можно выдрать души гончих из тел при том, что они не являлись моими созданиями. Они сами должны были добровольно разорвать собственную привязку к телам и пойти со мной. Я не некромант, и все мои попытки были насквозь авантюрными. Я лишь надеялся на то, что гончие поймут меня.

Но они не спешили. Время будто замерло, а сам я себя чувствовал мухой, увязшей в сиропе. Каждое движение было медленным, всё тело ломило от холода, я будто бы замерзал изнутри и снаружи. Говорить удавалось с трудом, но я продолжал. Гончие, конечно, ко мне прислушивались, но не спешили расставаться с собственными телами и идти, по их мнению, против защитных инстинктов. Тогда мне пришлось показать им, как сейчас выглядит их хозяйка.

— Не подумайте, что я вру. Сейчас ваша погонщица выглядит вот так.

И я показал Анастасию Николаевну, сидящую в кресле-качалке, абсолютно бездумно и сжимающую в ладонях рамку с фотокарточкой, на которой изображена была она со своей сворой.

— Вы попытались её защитить, но сейчас нужно действовать немного иначе. Сейчас, чтобы спасти её и вернуть к жизни, вам придётся пойти против собственных принципов. Если вы решитесь, то мы вместе попробуем её спасти. Без вас у меня ничего не получится.

И лишь увидев проекцию практически пустой телесной оболочки своей хозяйки, свора медленно принялась приближаться ко мне. Выглядело, если честно, это весьма угрожающе, но одна за одной они тыкались мне в ладонь своими костяными лбами и тут же осыпались грудой костей у моих ног.

Но последняя гончая, как мне показалось, более сильная, старая и матёрая, не спешила прикасаться к моей ладони. Она будто вглядывалась в меня своими пустыми глазницами, в которых сверкал зелёный потусторонний свет, а после дёрнула головой, требуя следовать за ней.

Сопротивление прошлого из сна усилилось. Каждое движение и каждый шаг за гончей давались мне с большим трудом. Я чувствовал, как по телу моему змеилась ледяная изморозь, делая меня всё более неповоротливым, словно я был деревянной игрушкой на шарнирах. Но шаг за шагом я двигался за гончей через сон вглубь прошлого. Мы шли к истокам разразившейся в доме Эльзы трагедии. Ранение Эльзы, смерть гончих, драка между супругами… И последний шаг, самый тяжёлый, дался, как будто бы мы продавили грань памяти погонщицы, оказавшись в ином месте.

Это уже было не прошлое Анастасии Николаевны. Это было прошлое гончей.

Тьма была осязаемой и настолько плотной, что напомнила мне момент выгрызания оной из ауры патриарха рода Тенишевых. Но нынешняя тьма была иной, ледяной и мёртвой, а не вечно голодной. Видимо, так выглядел мир глазами костяной гончей. Она пыталась мне что-то показать. Но мир живых и мёртвых хреново пересекался. Стоя на пороге между светом и тьмой, я напряг зрение и слух, ведь дальше мне не давали ступить ни единого шага, как будто нечто не впускало меня в эту часть воспоминаний и бытия. Но слух и зрение горга сыграли свою роль. Благодаря им, всматриваясь до рези в глазах во тьму, я наконец-то смог различить хоть что-то. В тёмной комнате слышался приглушённый писк, сопение и возня. Два белых силуэта то сливались воедино, то вновь распадались на две кляксы: большую и меньшую.

Пусть не сразу, но я смог разобрать слова в писке… там была мольба, всхлипы и просьбы… не делать этого. А в следующий миг гончая сорвалась и вцепилась в большую кляксу оскаленной пастью, срывая отца Эльзы с тела девочки-подростка.

Момент осознания выморозил из моей души любые чувства в отношении этого урода. Кроме одного. Убью, тварь.

Последняя гончая, словно услышав моё обещание сквозь тьму, ткнулась лбом мне в ладонь, и меня тут же выбросило из видения. Я взирал на Эльзу и не решался задать вопрос.

— Юр, у тебя началась трансформация частичная… — тихо заметила Эльза, видя, как бешено у меня сверкают глаза, и не решаясь ко мне подходить близко, чтобы не спровоцировать агрессию.

— Эль, а что ты помнишь про тот вечер, когда произошла стычка между твоими родителями?

— Всё, что помню, я тебе рассказала, — глядя на меня честным и непонимающим взглядом, ответила сестра.

Честно говоря, откуда-то пришло понимание, что верить гончим я мог больше, чем психике двенадцатилетнего подростка, пережившего за одну ночь столько потрясений. И отчего-то мне казалось, что была огромная вероятность того, что разум Эльзы попросту заблокировал часть травмирующих воспоминаний, не выдержав предательства отца.