— Григорий Павлович, к вам посетитель, — тихо произнёс он, видя, что шеф уже собирается домой. Об этом говорил и плащ, брошенный на спинку кресла у выхода.

— Кто? — Савельев вскинул взгляд на своего адъютанта.

— Князь Алхасов. Просит уделить ему время.

Савельев тяжело вздохнул и кивнул:

— Зови.

Кагерман Алхасов был уже немолодым мужчиной, где-то за шестьдесят, однако же имел всё такую же богатырскую стать, а в его окладистой густой бороде только начали появляться седые волосы. На аудиенцию к главе имперской службы безопасности он явился при полном параде: в белоснежной бурке поверх черкески с длинными узкими рукавами, каракулевой шапке, в кожаных сапогах и с неизменным поясом, на котором был подвешен кинжал — символ княжеской власти.

— Кагерман Алиханович, прошу, — указал рукой на кресло напротив себя Савельев.

Горец медленно опустился в кресло, его движения были сдержанны и полны достоинства.

— Чем могу быть полезен?

— Григорий Павлович, — с лёгким акцентом произнёс кумыкский князь. — Вышло недоразумение. Моя дочь, мой цветок, моя отрада, оказалась в ваших застенках. Сын телефонировал мне. Я знаю свою дочь. Она не может сделать что-то такое, за что её необходимо было бы бросать в каземат.

— Кагерман Алиханович, во-первых, она не в каземате, а во вполне комфортабельных апартаментах, так сказать, на домашнем аресте, пусть и находится они ведомстве нашей службы, — заметил Савельев. — Вы сами прекрасно знаете, что отношение к дворянам в империи одинаковое ко всем: пока не будет доказана вина против империи, никто не переведёт подозреваемых в каземат. Тем более…

— Что это за происшествие такое, где погибла одна девица из моего рода, а другую за это задержали? Где и кому я могу претензию предъявить на князя Угарова, который всё это сделал и во всём обвинил мою дочь, мою Малику?

Савельев тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что разговор так или иначе замять не выйдет. Придётся раскрыть часть карт.

— Кагерман Алиханович, вы сейчас приносите мне клятву крови о том, что услышанное здесь и сейчас не выйдет за пределы этой комнаты. Вы ни с кем ни словом, ни делом, ни намёком не поделитесь о том, что узнаете.

Горец нахмурился, однако же кивнул. Тут же вынув из ножен кинжал, он полоснул себе ладонь. Несколько капель крови выступило на грубой, мозолистой от владения мечом коже, и князь тут же произнёс клятву о неразглашении.

— А сейчас послушайте реальное положение дел, — начал Савельев, понизив голос. — Был бы вопрос исключительно в конфликте с Угаровыми, разбирались бы сами о размере виры, ибо молодость и глупость! И не такое видали. Но ваша Малика в данном случае находится под стражей в связи с незаконным получением и использованием алхимии, подпадающей под государственную тайну, в личных целях. Это главное обвинение. За это скажите спасибо вашей дочери и её тесным взаимоотношениям с Ильёй Вороновым, за которого Малика вознамерилась непременно выскочить замуж.

— Вороновым, который сын министра иностранных дел? Или другой Воронов? — деловито уточнил князь.

— Тот самый, — подтвердил Савельев догадку собеседника. — Во-вторых, погибшая девица не была из вашего рода. Та, кого она подменила, к сожалению, обнаружена среди неопознанных трупов в Назрани. Под её личиной скрывалась государственная преступница, проще говоря, ассасин, наёмный убийца, желавший выполнить заказ. Девица втёрлась в доверие к вашей дочери, проникла на территорию академии и попыталась его выполнить. Ваша же дочь, поддавшись желанию мести Угаровым за сорванную гипотетическую помолвку, заманила княжну Угарову на гладиаторскую арену, где на ту устроили травлю зверьём. Княжна Угарова должна была стать наживкой для более крупной рыбы. И князь Угаров клюнул, примчался спасать сестру, заодно устранив наёмную убийцу. Ваша же дочь после дознания задержана на неопределённый срок. Если бы вопрос был только в организации тотализатора, в чём был замешан ваш сын Туган, она бы и под домашний арест не попала. И более того, я вам скажу, что…

— Григорий Павлович, так, возможно, мы не будем сообщать Угаровым об участии моей Малики в этом происшествии? — перебил его Алхасов, и в его голосе зазвучала отчаянная надежда. — Не стоит портить отношения со столь уважаемыми людьми.

Савельев уставился на него в немом изумлении, затем резко провёл рукой по лицу.

— Князь, вы в своём уме? Вы предлагаете начальнику имперской службы безопасности, тому, кто блюдёт интересы империи, вдруг начать закрывать глаза на подобные происшествия? Вы бы ещё взятку попытались мне дать — для полноты картины.

Кагерман Алхасов молча отцепил от своего пояса кинжал в богатых ножнах и положил на стол, видимо, приняв сарказм за побуждение к действию. Ничего более ценного у него с собой не было. Поэтому он отдал символ княжеской власти. При этом горец сжал губы и побелел от напряжения, но стоял молча, выпрямив спину и развернув плечи.

— Убери, князь, — тихо произнёс Савельев. — Всеми богами прошу, убери. Не делай хуже.

— Григорий Павлович, у меня десяток сыновей и одна красавица-дочь. Ради неё я много чем могу поступиться.

— Не там мосты наводите, Кагерман Алиханович. Вопрос виры решайте с Угаровым напрямую. А с алхимией… что ж, посидит ваша дочь ещё под домашним арестом несколько дней, пока я с Вороновым не пообщаюсь предметно и не узнаю, кто был инициатором разбазаривания столь ценного ресурса, подпадающего под государственную тайну.

— Она молодая и глупая. Кто из нас не делал глупости в молодости? — отцовское сердце не могло не заступаться за единственную дочь.

«Да уж, делали, — про себя подумал Савельев. — Только как-то во время моих молодецких глупостей индийские принцессы не мёрли как мухи».

Вслух же он ответил:

— Князь, не гоните коней. Давайте решать проблемы по мере их поступления. Моё слово вы услышали. Посидит Малика ещё под домашним арестом, пока со всеми тонкостями не разберусь. Тогда лишь смогу принять решение. А пока пусть сидит, от неё вреда меньше будет.

— Согласен, — обречённо кивнул Алхасов, тяжело поднимаясь. — А с Угаровым я вопрос решу. Не сомневайтесь, претензий не будет.

Ужин в компании Резвана Эраго прошёл весьма познавательно. От Эльзы Резван уже знал о наших разногласиях с Алхасовыми, а потому принялся рассказывать всё, что знал о горцах как о клане.

— Борзы они, как и мы, — начал он.

Я выдержал паузу, обдумывая его слова, а после уточнил:

— «Борзы» — это имеется в виду характер? Или же это некий термин, которого мы не понимаем?

Резван улыбнулся понимающе, от чего в уголках его глаз обозначились лучики морщинок.

— Прости, всё забываю, что ты не знаешь нашей местной специфики. «Борз» на одном из наших наречий означает «волк». Как Эраго несут в себе кровь оборотней-волков, но со склонностью к энергомантии, так и Алхасовы имеют в своём роду склонность к магии природы. Их клан чем-то похож с Урусовыми, но на Кавказе. Они прекрасные охотники, ещё более искусные горные егеря и следопыты. У них есть природное чутьё, они чуют зверя. Они — клан борзов. Для тебя это и хорошо, и плохо одновременно.

Он отхлебнул вина, прежде чем продолжить.

— С одной стороны, волки очень преданы роду и семье и будут защищать своих детёнышей до последнего. А это значит, что Алхасов будет отстаивать интересы дочери, несмотря ни на какие доводы разума. Просто потому, что она — плоть от его плоти, волчонок из его стаи. Собственно, по этой же причине, как ты понимаешь, я оказался одним из первых, кто прибыл к вам на помощь, когда твоя бабушка обратилась к нам по старой памяти. Для нас вы тоже волчата из нашей стаи. И на встрече с Алхасовым я также буду присутствовать, чтобы они понимали, что в ваших жилах течёт отчасти и кровь других борзов.

Я кивнул, и Резван, помрачнев, добавил:

— Плохо это ещё и потому, что конкретно у Алхасовых последние лет двести, если мне не изменяет память, идёт перекос при рождении потомства в сторону мальчиков. Своих женщин критически не хватает, поэтому над каждой девочкой стрясутся.