Я уселся на предложенное кресло, стоящее по другую сторону стола, и, закинув ногу на ногу, взглянул в глаза Григорию Павловичу. Скрывать мне было нечего, и я решил играть в открытую.

— Да вот знаете, какая оказия случилась. Ко мне прибыл князь Алхасов, причём с неординарным предложением. Признаться, я даже сперва опешил от подобного поворота событий. Как-то всё больше вопросы виры привык решать либо кровью, либо финансовыми откупными, а сегодня мне живой товар предложили.

Здесь я заметил, что у Савельева брови домиком приподнялись в удивлении.

— В смысле, живой товар? Кого он вам продать предложил?

— Сделка купли-продажи предлагалась весьма интригующая. Правда, пользы от неё получил бы больше сам Алхасов, чем я. Свою собственную дочь, княжну Малику.

Григорий Павлович только хмыкнул:

— Простите мне мою ремарку, но вы, как князь, могли бы рассчитывать на более интересную партию, чем княжна из клана горцев.

— Всё верно, Григорий Павлович. Примерно то же самое я ему и ответил. Правда, Алхасов и здесь меня смог удивить, предлагая её третьей или же даже пятой женой.

— Кхе-кхе, — за кашлем Савельев пытался скрыть смешок, — однако князю явно пришлось наступить на горло собственной песне. А если уж взять во внимание, что княжна Алхасова для своего рода и клана — уникальный маг, обладающий пассивной способностью, коей последние два века у них не было… то и вовсе возникает закономерный вопрос: а с чего бы это вдруг такую жемчужину решили отдать вам? Они берегли её как зеницу ока.

— Именно подобным вопросом я и задался, придя к выводу, что княжна, если уж не должна была достаться мне, явно имеет за собой багаж не только положительный — в виде магии и родословной, — но и отрицательный. Не только в виде покушения на мою сестру, но и проблем с Имперской безопасностью. Вот и скажите мне, Григорий Павлович, насколько сильно влипла княжна Алхасова, что её отец решился продать мне девчонку третьей женой, лишь бы только я вытащил её из казематов вашей службы?

— А что, если я скажу, что замешана она по самое «не могу»? Будете просить отпустить её под собственное честное слово? Или пойдёте к принцу ходатайствовать, чтобы девицу отпустили к вам в домострой? — вопросом на вопрос ответил мне Савельев, нахмурившись и сложив пальцы домиком перед собой, уперев их в подбородок.

— Если вы скажете, что она замарана по самое «не могу», я даже не подумаю делать чего-либо подобного. Я и разговариваю с вами открыто лишь по той причине, что вы когда-то были дружны с моим дедом. К тому же мне нет смысла вам лгать или увиливать. И тому способствует, в том числе, и ваш природный дар. Если она действительно замешана во всём этом, я попросту откажусь от этой затеи — поскольку с уважением отношусь к вам и знаю, что вы свою службу уважаете. И преступать закон, отпуская на волю заведомо гнилого человека и мага, будь то аристократ или простолюдин, — не станете. На перевоспитание, как того же Воронова, вероятно, отправить сможете куда-нибудь, но отпускать на свободу — нет. Да и к тому же брать на себя ответственность за Малику я не стану — не после того, как она, подчиняясь эмоциям, решила подвергнуть мою сестру опасности.

— То есть я правильно понимаю, великой любви у вас с Алхасовыми не случилось? — с лёгкой иронией спросил Савельев.

— Ну, почему же не случилось? Случилась. У меня случилась великая любовь с одной из наших родовых реликвий, которую её отец поклялся отдать, если я посодействую освобождению его дочери. Но только собственная честь сто́ит для меня несколько дороже, чем родовая реликвия.

— Да… — тяжело вздохнул Савельев, но на лице его появилась робкая улыбка. — Не думал я, отправляя к вам Кагермана Алихановича, что он пойдёт столь радикальным путём. Я ему предложил сперва решить вопрос с вами, а он решил с помощью вас решить вопрос ещё и со мной. Вероятно, каким-то образом узнав о том, что у меня перед вами есть личный должок.

— Плохого вы обо мне мнения, Григорий Павлович, если думаете, что я вам помогал корысти ради. Ничего подобного. Я просто искренне считаю, что такие люди, как вы — принципиальные и честные, — империи очень нужны. И, находясь на своём месте, вы вполне справляетесь с той задачей, которую на вас возложила императорская семья. Поэтому нет, я за вами долга не вижу.

— Это вы не видите, Юрий Викторович, — хмыкнул начальник Имперской службы безопасности. — А я, как человек, едва не отправившийся к праотцам, очень даже вижу. И в данном случае у меня нет повода этот долг вам не отдать.

— Вы о чём? — нахмурился я.

— Я как раз о том, что Малика, хвала богам, не оказалась замешана во всей этой истории с монетами. Да, она своими очами и речами смогла уговорить Воронова отдать ей одну монету, обработанную для того, чтобы использовать её по своему усмотрению. Но инициатором всего этого была не она. Воронова на подобные эксперименты она не сподвигала. Поэтому, по сути, я её и планировал уже завтра отпустить к отцу. Но если вы говорите, что на кону стоит родовая реликвия… то, так и быть, долг платежом красен.

Григорий Павлович взял лист бумаги — причём гербовой, вроде формуляра Имперской службы безопасности, — что-то размашистым почерком на ней написал, зафиксировал магической печатью и собственной подписью. После чего протянул мне этот документ.

— Держите. Отправляйтесь в наше ведомство, там на одной из квартир под надзором находится княжна. Предъявите — и вам выдадут её на поруки. Сами же и вернёте отцу, заодно и получите от него перстень. Хотя бы так с вами рассчитаюсь.

— Григорий Павлович, уж простите, что сейчас не лечу на ваше место работы, а переживаю за вашу репутацию… Не пойдут ли после этого разговоры, что я вас неким образом подкупил? Не запятнает ли это вашу репутацию?

Савельев расхохотался легко и непринуждённо, будто человек, сбросивший с собственных плеч гору.

— Нет, Юрий Викторович. В данном вопросе никто ничего не заподозрит. Ибо вы — первейший человек, который должен был бы требовать, чтобы она продолжала сидеть в казематах. А вы её спасителем выступите. Нелогично, сударь.

— Что ж, Григорий Павлович, благодарю.

Я сложил лист в два раза и убрал во внутренний карман пиджака.

— Не смею вас более задерживать в столь поздний час. Вам тоже нужно отдыхать от государственных дел, а тут ещё мы, молодёжь, как снег на голову, со своими проблемами.

— Такие проблемы, Юрий Викторович, приятно решать одним росчерком пера, а не поднятием целых дивизий, — тяжело вздохнул Савельев и улыбнулся.

Я же решил всё же отметить напоследок:

— И, Григорий Павлович… у вас очень уютный особняк. Как этакая сказка, скрытая за серыми массивами. Никогда не подумаешь.

— Это всё старания жены, — тепло улыбнулся Савельев. — Она у меня сейчас на грязях отдыхает, в Старой Руссе. После той неприятной истории с амулетом, в которой вы мне помогли, у неё случился нервный срыв, когда она узнала, что вместо оберега подсунула мне едва ли не убийственное проклятие.

— А отыскали того, кто подсобил вашей супруге с подобным «подарком»?

— Отыскали, Юрий Викторович. Да только канул он в небытие в ту ночь, когда мы все сражались против ледяного элементаля.

— Неужто брат Астерий?

Я был искренне удивлён. Неужто австриец успел везде отметиться?

— Он самый. Супруга у меня периодически посещала храм Святой Длани, а уж представителем какого крыла являлся брат Астерий, как-то не поинтересовалась. Вот и поверила.

«Однако вот и ещё одна тайна раскрылась», — про себя подумал я.

— Искренне рад, что ваша супруга не причастна, Григорий Павлович.

— А я-то как рад, Юрий Викторович.

На этом мы с Савельевым распрощались, и я отправился в Имперскую службу безопасности за «невестой».

Я вернул Малику Алхасову к нам домой в целости и сохранности. Правда, её удивлению не было предела, когда она увидела, кто стал её спасителем. Покидая место вынужденного домашнего ареста, она двигалась за мной, словно тень, безмолвно, но при этом её южный темперамент ярко отражался во взгляде — а было там много чего: и растерянность, и злость, и досада. И благодарность, в какой-то мере. Правда, последнего было меньше всего, но меня радовало, что она хотя бы присутствовала. Ещё радовало, что княжна не стала вести себя как напыщенная дура и устраивать истерики вроде «Я с вами никуда не пойду!». Это было бы просто неприлично.