Я помнил указание Инари. Но в голове стучала простая мысль: враг нашего врага наш друг… А монстр, пусть и ненамеренно, уже спас нас раз. В то время как тройка магов, закончив с кайдзю, наверняка возьмётся за нас.

Дождавшись, когда багровый сгусток над островом набрал критическую массу и стал походить на пульсирующее сердце, я ударил.

Целиться было некогда, бил по площади. Просто выплеснул наружу переполняющую меня силу Рассвета, ту самую, что преобразовал щит из поглощённой из вне, — дикую, необузданную. В сторону островка полетел не луч, а целый водопад, каскад сияющей, розовой энергии.

Я не рассчитал. Силы было слишком много.

Свет не просто ударил в магов. Он поглотил их едва сотворённое, но ещё не выпущенное заклинание. И Рассвет, как ненасытный зверь, сожрал и эту тёмную энергию тоже. В этот момент он сильно напомнил мне аппетиты Пустоты, которые я ощущал когда-то. Только теперь последствия ударили по мне.

Тошнота накатила мгновенно, поднявшись комом к горлу. Я схватился за поручень, мир поплыл перед глазами. Во рту встал непередаваемо мерзкий вкус, будто пережрал протухшего мяса, отлежавшегося на солнцепёке с опарышами внутри, с этой сладковато-гнилостной вонью. Я сглотнул комок слюны, изо всех сил стараясь не опустошить желудок прямо на палубу.

Когда свет рассеялся, на островке не было ни багрового сердца, ни магов. Лежали три высушенные, почерневшие мумии, больше похожие на древние корни, чем на людей.

Одно из ближайших щупалец кайдзю, только что молотившее по обломки корабля, вдруг замерло, а затем рвануло к островку. Оно зависло над мумиями, будто принюхиваясь. Потом, с пугающей скоростью, развернулось и нацелилось прямиком на меня. Сердце ушло в пятки, но вот сознание отчего-то было абсолютно спокойным. Кайдзю не атаковало. Кончик щупальца, окровавленный и покрытый слизью, приблизился к самому борту и… резко дёрнулся. Нас обдало тёплыми брызгами солёной воды, едкой слизи и той самой тёмной крови. После этого щупальце, будто удовлетворившись, вернулось к своему хозяину.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. От флотилии не осталось ничего, кроме плавающего хлама и масляных пятен. Исчезли и магический купол с минными полями. Непонятно каким чудом только нашему обесточенному миноносцу удалось уцелеть в этой мясорубке.

Кайдзю, теперь видный во всей своей исполинской и израненной красе, замер посреди обломков. Я насчитал десятка два серьёзных ран — развороченная плоть, из которой сочилась не только черноватая кровь, но и само сияние магии, утекающее, как масло из разбитой лампадки. Монстр тяжело дышал, и каждое его движение поднимало новую волну.

Потом он издал звук. Не рёв победителя, а нечто среднее между низким, вибрирующим стоном, плачем раненого зверя и всхлипом.

Медленно, с явным усилием, чудовище развернуло своё гигантское тело в нашу сторону. Десятки глаз, скрытых в складках кожи, казалось, уставились прямо на нас. Одно из ближайших щупалец, окровавленное и поникшее, отделилось от остальных и поползло по воде прямо к нашему борту.

На палубе воцарилась мертвая тишина. Моряки замерли в оцепенении, некоторые снова повалились ниц, готовясь принять смерть.

А я смотрел на это приближающееся щупальце, на эти глаза-блюдца, лишённые злобы, но полные невыразимой боли и… вопроса?

Отчего-то я вспомнил горга, так же пытливо вглядывающегося мне в душу с вопросом перед смертью. А ещё на задворках памяти проскользнул фиолетовый силуэт кого-то такого же огромного, как кайдзю, но ни разу не злого. Голову вновь сковал обруч боли, намекая на реальность воспоминаний.

Я протянул ладонь на встречу окровавленному щупальцу. Оно замедлило движение, замерев в полуметре от меня. Я глубоко вдохнул, заглушая внутренний вой Рассвета, который вдруг возжелал поглотить этого гиганта, воспринимая его как пиршество из чистой силы. Это было похоже на попытку удержать на тонком поводке голодного льва перед тушей свежего мяса. С трудом сдержав этот инстинкт, я медленно, очень медленно протянул вперёд ладонь и прикоснулся к холодной, скользкой, израненной поверхности чудовища.

Мир взорвался.

Меня погребла под собой лавина чужого сознания. Океан образов, ощущений, воспоминаний, невыразимых на человеческом языке: давление абсолютной тьмы глубин, холод воды, медленное течение тысячелетий одиночества, вспышки гнева на железных существ, нарушающих покой, тупая боль от ран, нанесённых сегодня… И сквозь это — одинокий, печальный импульс:

«Уходи! Это мой дом!»

«Я и не претендую, наоборот помог, чем смог», — руку я не убирал, а потому общение проходило телепатически.

«Видел, оценил», — ответом мне был тяжелый вздох и стон боли.

«Тебе спасибо, что прикрыл нас», — продолжал я наводить мосты с этим властителем глубин.

«Почему ты меня понимаешь, а другие — нет?»

Вопрос простой по своей сути, но ответить на него было непросто.

«Во мне живёт эхо души существа, похожего на тебя. Одарённого магически и наделённого сознанием и разумом».

Я показал часть воспоминаний, связывавших нас с горгом, а после и выпустил на волю энергетическую проекцию эрга. Тот настороженно взирал на морскую махину, но после все же склонил голову в уважительном поклоне

«Ты и наш, и не наш одновременно. Занятно, — после ремарки кайдзю замер, будто задумался, но взгляд его глаз оставался ясным и разумным. — Зачем пришли? Зачем разбудили?»

М-да, мы перешли к вопросам по существу. Врать не хотелось. Увиливать тоже. Уж кто-кто, а кайдзю должен был знать, где в его владениях есть точка омоложения и лечения. Ему самому сейчас источник бы не помешал.

«Ищем источник жизни».

«Зачем?»

Как существу столь старому и отличному от социальных норм людей пояснить человеческие стремления? Никак. Всё равно, что синицам объяснять чаяния муравьёв.

«Про них не скажу, а я… — я показал образ бабушки, лежащей на алтаре без магического средоточия, — … я хочу попросить источник ей помочь. Это моя кровь».

Кайдзю колебался доли мгновения, будто взвешивая все «за» и «против», а после ответил:

«Не там ищешь».

Пал или пропал? Второго такого шанса могло и не выдаться, потому я решился:

«Покажешь?»

Вместо ответа огромное щупальце обхватило меня за торс и выдернуло с палубы корабля, словно зубочистку из пачки.

С момента осознания своей собственной личности прошло не так много времени, но Инари пришлось смириться со многим: с потерей могущества, с необходимостью всё начинать с нуля, с необходимостью партнёрства с существом, которое она в прошлой жизни всей душой хотела уничтожить. И даже с обычным, человеческим — пусть магически одарённым — телом, которому лишь предстояло перестроиться в некоторую иную сущность. Но не это было самым сложным. Для Инари самым тяжёлым оказалось признание собственной неисключительности.

Говорят, власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Что‑то такое и произошло с самой Инари. Уверовав в собственную исключительность, создав себе прочный фундамент поступающей благодати в виде нескольких родов, она, как говорят, кое‑где путала берега. Как следствие, была низвергнута с собственного божественного пьедестала.

Она интриговала, обманывала, вступала в союзы, с головой окунувшись в божественно‑человеческую политику, вершила судьбы. С филигранностью художника влияла на холст политической ситуации в Японской империи. В прошлой жизни она была даже не ферзём, а шахматистом, двигавшим фигуры. И в этой оказалась на уровне пешки.

Те слова, которые Инари говорила Юрию о том, что он не признаёт верховенства, очень тяжело подчиняется приказам и всегда был самостоятельной боевой единицей, в том числе относились и к самой Инари. Она будто бы выговаривала всё это самой себе, раскладывая для себя по полочкам происходящее. Только если Юрию приходилось подчиняться на данный момент капитану корабля, то Инари приходилось подчиняться в том числе и Юрию — если она хотела вырваться из этого мира. А она хотела.