Полусфера под натиском прогибалась, вминалась, как тогда, во время дуэли в академии. Она гудела низким, скрежещущим звуком, принимая в себя и дробила адскую смесь из самых разных магий и энергий. Но сейчас масштаб был иным. Я чувствовал кожей, как большая часть этой разрушительной силы не отражается, а просачивается вглубь щита, словно вода в сухой песок. И чем слабее становился внешний натиск на защитный конструкт, тем ярче и мучительнее горел огнём источник у меня в груди — тот самый осколок розового не то мрамора, не то кварца, что засел под сердцем.

Ощущения сменяли друг друга с пугающей быстротой. Сначала он, всегда твёрдый и холодный, стал мягким, податливым, словно разогретый воск или масло. Возникало дикое, почти детское желание сжать его рукой и вылепить что угодно, будто из глины. Но следующий этап был уже не игрой. Осколок раскалился докрасна, превращаясь в жидкую, растекающуюся кляксу. Она не просто текла по сосудам — она впивалась в плоть, в душу, в самую ткань моего существа, выжигая изнутри что-то чужеродное, некое хищное инородное семя, о котором я даже не подозревал. Это было на уровне древних инстинктов — чувство очищения через боль. И я стоял. Стиснув зубы до хруста, я держал щит.

Сколько длился удар, я не смог бы определить. Время спрессовалось в один сплошной момент боли и концентрации. Когда давление на радужную пелену наконец спало, и она рассыпалась мириадами искр, мир предстал в новом свете.

Корабль оказался полностью неуправляемой жестяной банкой. Оставшиеся маги, пытавшиеся держать свои, куда более слабые защитные конструкты, валялись у меня под ногами. Они были живы, но их тела бились в тихой судороге, глаза закатились, изо рта текла слюна. Всё верно, Рассвет выжег не только враждебную магию извне, но и высосал до дна всю доступную энергию в округе. Для тех, кто не был связан со мной кровными клятвами или особыми договорами, это был жестокий, но обратимый шок.

Проще всего пришлось простецам. Те уже потихоньку приходили в себя, с тупыми от изумления лицами трясли головами, проверяли руками уши и, тихо матерись, пытались хоть как-то оживить корабль без помощи магических усилителей и артефактов. Они, будто муравьи после того, как их муравейник пнули сапогом, разбрелись по палубе, пытаясь сделать хоть что-то.

Хуже всех пришлось капитану. У него Рассветный щит выкачал не просто весь объём магического резерва, но, похоже, зацепил и жизненные силы. Молодой, сильный мужчина, каким он был буквально минуту назад, теперь лежал, похожий на измождённого узника концлагеря: впалые щёки, синюшная кожа, прерывистое дыхание. Сам факт, что все хоть как-то выжили, казался неимоверным чудом и слабым утешением.

Тем временем на горизонте, огибая скалистый выступ архипелага, показалась потрёпанная флотилия. Им тоже досталось, но они быстро приходили в себя, выстраиваясь в чёткие боевые порядки. Бортовые орудия, стволы которых ещё дымились, медленно и неумолимо разворачивались в нашу сторону.

И как будто этого было мало, под корпусом миноносца начало вздрагивать. Словно гигантский молот бил где-то глубоко внизу. Что дрожало: земля или вода, сам чёрт не разобрал бы в этой ситуации. По глади залива расходилась тяжёлая, не естественная рябь кругами, будто кто-то налил воду на поверхность огромного барабана и ударил в него колотушкой.

Моряки, только что копошившиеся на палубе, снова замерли в ужасе. Посыпался шквал такой отборной брани, что половину идиоматических выражений я, даже неплохо зная японский, попросту не понял.

— Дрожь земли! — кричали одни, хватаясь за поручни.

— Нет! — вдруг перекрыл общий гвалт хриплый голос. Это был старый моряк с лицом, испещрённым шрамами, словно морской картой. Его глаза были расширены чистым животным ужасом. Он покачал головой и произнёс тихо, но так, что услышали все: — Это не дрожь земли. Это… брожение моря.

Словосочетание «брожение моря» я слышал лишь единожды, когда бабушка рассказывала историю нашего куратора Капелькина. Тогда тектоника пробудила нечто огромное и древнее, спавшее на дне океанского желоба. Сегодня же с этим прекрасно справились люди. Если взрывом было разбужено существо хотя бы отдалённо похожего ранга… Тогда всем нам тут явно не поздоровится.

Честно говоря, я решил плюнуть на все условности и конспирацию. Выжить бы. Можно, конечно, было развернуться и уйти в одиночку, прихватив Инари. Но если уж сказал «А», нужно было говорить и «Б», и все остальные буквы алфавита. Если уж взялся спасать этих простецов, волею судьбы оказавшихся со мной на одном корабле, то нужно было быть последовательным до конца.

— Все ко мне! — гаркнул я. — Бегом! Магов не забываем! Попробуем эвакуироваться, у меня есть артефакт на этот случай!

Моряки с недоверием взирали на меня — едва ли не единственного мага, оставшегося на ногах после сокрушительного удара. Капитан был без сознания, отдавать приказы было некому. Они колебались считанные мгновения, но страх перед неизвестностью в воде оказался сильнее. Бросив свои дела, матросы рванули ко мне со всех концов корабля, подхватывая по дороге едва живых, бессознательных магов за шиворот форменных кителей.

Но всё это происходило мучительно медленно. Настолько медленно, что я успел рассмотреть, как небо над приближающейся флотилией расцветает вспышками артиллерийского залпа и болидами магических зарядов.

Вода между нами и флотилией, всего в сотне метров от нашего борта, вздулась гигантским пузырём, а затем взорвалась. Из пучины, с грохотом низвергающихся водопадов, вылетела тварь. Тот, кого японцы заворожённо и ужасно именовали «кайдзю».

Монстр был порождением самых немыслимых глубин. Нечто среднее между осьминогом, каракатицей и кошмаром. Тело — каплевидная гора тусклого, переливающегося сине-серого цвета, покрытая буграми и шрамами. А от него во все стороны, на десятки метров, извивались щупальца. Не восемь или десять, а, казалось, сотни — толстые, как стволы столетних дубов, и гибкие, как кнуты. На их нижней стороне пульсировали присоски, каждая размером с колесо телеги, внутри которых мерцало фосфоресцирующее свечение. Рядом с этим колоссом даже скалистые острова выглядели булыжниками, а наш миноносец — игрушечной лодочкой в ванне.

Но в тот миг это стало нашим спасением. Кайдзю, всплыв, оказался гигантским живым щитом между нами и залпом флотилии. Слитные удары магических снарядов пришлись ему в бок, взрываясь фейерверками из плоти, тёмной, почти чёрной крови и сгустков странной, вязкой слизи. Флотилия в тот же момент подписала себе смертный приговор.

На палубе воцарилась пронзительная тишина, нарушаемая только рёвом чудовища и плеском воды. Моряки, как по команде, повалились на колени, начав бормотать молитвы и заклинания, обращённые ко всем богам сразу.

Рядом, хватаясь за поручень, поднялась Инари:

— Только не вздумай использовать магию. Если мы будем тише воды, ниже травы… есть шанс, что пронесёт.

Мы стали зрителями в первом ряду апокалиптического спектакля. Кайдзю обрушил свою ярость на корабли. Щупальца обвивали борта, как удавы, с треском сминая орудийные башни артиллерийские стволы. Обхваченные суда с душераздирающим скрипом металла утягивались под воду, оставляя на поверхности лишь водовороты и пятна масла. Некоторые огрызались — орудия били почти в упор, маги с палуб посылали в тварь весь свой убойный арсенал. Кто-то из экипажей в панике прыгал за борт, пытаясь отстреливаться уже из воды. Это было форменное безумие, хаос разрушения, в центре которого наш миноносец маленькой «щепкой» болтался на волнах, отбрасываемый гигантскими всплесками.

И тут я заметил другую опасность. Пятеро магов с одного из гибнущих кораблей, воспользовавшись левитацией, перебрались по воздуху на ближайший скалистый островок. Я поначалу подумал — спасаются. Как же я ошибался.

Дождавшись, когда кайдзю, увлёкшись разламыванием очередного крейсера, подставит им свой могучий бок, трое из них, без тени сомнения, прирезали двух других, вспоров горло. Из тел убитых сотоварищей пошёл густой, багровый пар, смешиваясь с тёмной магией, которую они черпали, кажется, из самых гнилых глубин своих душ. Воздух над островком заколебался, запахло медью, тленом и сладковатой падалью. Конструкт явно был нацелен на кайдзю. Помешать им сейчас не мог никто.