Вот уж точно, кровь Угаровых не водица. Сомнений в происхождении не возникало. В комплекте к фамильным чертам шла белая, практически фарфорового цвета кожа без изъянов, тонкие длинные пальцы, очень стройная фигура и абсолютно отсутствующий взгляд. Уже не знаю, как заведующая поняла, что мать Эльзы не против принять гостей, но, поправив на девушке — у меня язык не поворачивался назвать её женщиной — плед, Татьяна Анатольевна поспешила удалиться:

— Не буду вам мешать. Хорошего вечера.

Ещё я машинально отметил, что в комнате у матери Эльзы на прикроватной тумбочке благоухало два букета со свежими цветами: один с белоснежными розами, а второй — с розовыми лилиями. Эльза лишь скользнула по ним взглядом и подошла к матери, присев возле той на корточки и взяв её ладони в собственные руки.

— Мамочка, мы приехали. Прости, что долго не была, но я хочу тебя кое с кем познакомить. Это мой брат, князь Угаров. Он очень хороший человек и очень достойный глава рода, несмотря на свой возраст. Я думаю, ты гордилась бы тем, что состоишь в роду Угаровых, таком, какой он сейчас есть.

— Анастасия Николаевна, рад знакомству, — обратился я к матери Эльзы и так же целуя ей руку, как до того смотрительнице пансионата.

Николаевной мать Эльзы стала, поскольку принималась в род во времена князя Николая, являясь признанным бастардом рода Угаровых, обнаруженным после одной из военных кампаний. Это была распространённая практика: после ведения боевых действий искать свою кровь, распылённую в процессе по городам и весям и принимать в род перспективных магов, оплачивая их обучение и воспитание. Так вышло и с Анастасией Николаевной. Доподлинно узнать, чья именно она дочь, сейчас не представлялось возможным, но кровь Угаровых в ней была. Причем визуально Угаровой она была даже больше, чем я.

— Мамочка, Юрий принёс для тебя твои любимые цветы.

Эльза осторожно взяла горшок с кустиком цветущего жасмина и поставила на столик у кресла-качалки. Сладковато-приторный запах цветущего жасмина, отчего-то ассоциирующийся у многих с магией смерти, перекрыл собой даже запах лилий, стоящих в комнате у Анастасии Николаевны. Мне даже показалось, что болезная чуть повернула голову в сторону столь любимого запаха и чуть глубже вдохнула аромат цветов. Я же, пока Эльза делилась новостями о своем поединке на арене и успехах в учебе, чуть отошёл в сторону, чтобы не мешать ей говорить с матерью. Для сестры общение с матерью было столь редким, что не хотелось мешать им.

Я пока разглядывал букеты, стоящие на тумбочке. Один из них был от рода Угаровых, о чём свидетельствовала карточка с горгульями и общим поздравлением. Удивительно, но факт: кто-то позаботился и поздравил, прислав цветы от рода, даже несмотря на то, что женщина была ментально нездорова. А вот от второго букета меня даже покоробило. Карточка внутри была с эмблемой Ордена Святой Длани, а подпись гласила: «С днём рождения, любимая. Я всё ещё помню наш с тобой счастливый брак».

С учётом того, чем закончился этот «счастливый» брак, уже за одно это папаше Эльзы хотелось надавать по морде.

А между тем сестра развернула собственный подарок, внутри которого оказался дагерротип, то есть фотография — пришло на ум определение данного подарка в памяти. На фотокарточке была изображена улыбающаяся Анастасия Николаевна в боевом доспехе из чёрной кожи с костяными вставками со скипетром на боку. Её окружала пятёрка костяных гончих.

А костяная гончая — это вам не совсем то, что многие могут себе представлять. Это не какая-то собачка размером по колено или по пояс. Нет, эта тварь размером по плечо среднего роста человеку, то есть ростом в холке доходит до полутора метров или чуть выше, а уж в длину, от так называемого кончика носа до кончика хвоста, и вовсе достигает метров трёх. Вес там был как у лошади, а уж про размеры когтей и клыков, думаю, и упоминать не стоит. При этом вели они себя, судя по тому, что мне показал Керимов, как самые обычные борзые: могли ластиться к своему погонщику и даже приносить брошенную палку, словно были до сих пор живыми. Как пояснял мне особенности взаимодействия Мурад, они ведь не только служат для убийств — они продолжают жить свою обычную жизнь даже за гранью. И обязательным элементом этой жизни являются игры и проведение совместного досуга погонщика со своими боевыми товарищами. Костяные гончие становятся членами семьи. Это всё равно что с детьми играть и проводить время — они требуют внимания и требуют к себе должного отношения. Правильная связь между погонщиком и его будущей сворой выстраивается с самого детства. Когда я предположил, что погонщики проводят на псарне большую часть времени, то попал в точку. Своих будущих боевых побратимов они воспитывают едва ли не с детства сами.

Эльза вложила фотографию в рамке в ладони матери и осторожно провела пальцами женщины поверх изображения. Фотография была выпуклая, и Анастасия Николаевна даже перевела взгляд на карточку, вцепившись в рамку руками до побелевших костяшек пальцев. Но это была и вся реакция, которой удалось добиться Эльзе своим подарком. Однако же и так она была чрезвычайно довольна.

— Ты не поверишь, только подарки, связанные с её бывшей сворой, могут вызывать хотя бы какую-то реакцию. Чтобы я ни рассказывала, что бы ни говорила — реакции нет, — пожала она плечами. — Иногда мне кажется, что она даже не верит, что я её дочь.

— А состояние здоровья? — уточнил я на всякий случай.

— Хорошее у неё состояние здоровья, все энергетические каналы в норме, сила внутри источника всё также присутствует. Проблема именно в сознании, — пожала плечами Эльза.

Я же перешёл на магическое зрение, разглядывая саму Анастасию Николаевну, и заметил одну странную деталь: вцепившись в рамку с фотографией, магичка-погонщица эмоционировала магически. Я видел, как болотно-зелёные туманные щупальца пытались впиться в фотографию, но, проходя сквозь неё, уходили в никуда. Как будто бы погонщица отчаянно пыталась вновь восстановить связь с теми гончими, которые были на фотокарточке, но у неё, естественно, ничего не получалось. Но уже одно это навело меня на мысль, что у моей задумки есть шансы на успех. Нельзя вылечить человека, если он этого не хочет. Потому я обратился к сестре:

— Усыпляй.

Эльза кивнула и накрыла своей ладонью руки матери. Спустя несколько мгновений тело Анастасии Николаевны обмякло, глаза закрылись, и голова чуть свесилась набок, будто бы уютно расположившись в кресле-качалке. Я же присел рядом и попытался провалиться в её сон.

Погружение произошло спокойно, а не как в тот раз, когда я провалился в кошмар Светлова. Но если у Светлова это был эпизод из жизни, за которым я отстранённо наблюдал, то у Анастасии Николаевны это выглядело, словно я лёг на водную поверхность озера лицом вниз, разглядывая сквозь мутную зеленоватую толщу воды миражи чужого прошлого. Очень скоро моё сознание погрузилось в толщу мути, бывшей нынешним прибежищем разума погонщицы.

«Как будто с аквалангом в мутной реке плыву», — вновь мелькнула на краю сознания ассоциация и тут же исчезла, ведь мне банально стало некогда. Нужно было смотреть.

Муть не имела ни начала, ни конца, иногда разгребая её руками, я отыскивал отрывки воспоминаний Анастасии Николаевны: где-то она играла с мелкими щенками, обучая их самым простейшим командам, а они заваливали её на спину и облизывали лицо; где-то она, молодой девчонкой проходила тест на наличие силы; где-то обучалась в коллегиуме за счёт Угаровых. И таких миражей было много. Пусть они были и хаотичными, сменяя друг друга, в произвольном порядке, но у меня не возникало ощущения, будто бы я блуждал в разуме сумасшедшего человека. Нет, напротив, мне казалось, будто бы меня ведут по своей жизни и хотят что-то показать.

Если остальные воспоминания были блёклыми, растекаясь, стоило мне уловить их суть, то воспоминание о боли утраты были яркими, словно вспышка, оставившая после себя пепел в разуме погонщицы. Это был момент, когда между отцом Эльзы и матерью произошла драка. А где-то на фоне мелькала детская фигурка в белой ночной рубашке со следами крови.