– Пойдем, – сказал вдруг Глеб, отпуская Латыпова, будто кинул мешок с гнилыми яблоками на землю. И взяв меня за руку, совсем по-хозяйски переплетая наши пальцы, потянул за собой в сторону туалета.

В туалете было несколько девушек, я смутно помнила чьи они жены. Увидев Глеба, девушки переглянулись и когда одна из них захотела открыть рот, видимо сделать замечание Троцкому, что он нагло ворвался в дамскую комнату, Глеб на них посмотрел ледяным взглядом. Он был настолько пробирающим, опасным, что даже мне сделалось не по себе. Хотя мне в целом было неприятно, но не от Троцкого, а от Федора. Щека горела, но больше кусала обида, ущемленная гордость. Вот так меня взяли и унизили. Ударили. Растоптали. Опустили к плинтусу. Хотелось и плакать, и кричать, и рваться в бой. Только что делать, я не понимала.

От своих мыслей очнулась только когда кончик мокрого платка коснулся моей щеки. Вздрогнув, я подняла глаза и опешила, от того, что Глеб делал. Он приложил прохладный кусок ткани, и молча разглядывал меня. Нет, не просто разглядывал, его взгляд внимательно изучал, словно проверял, нет ли чего-то еще, чего-то такого, за что требуется вернуться и врезать Федору. Так мне показалось.

И я отчего-то зарделась, прикусила губу, ощутив как в легких не хватает банально кислорода. Скорее всего, это был адреналин от сегодняшнего вечера, а Глеб не хотел, чтобы у его спутницы остался синяк. Нам же еще надо как-то пройти мимо столько народу.

– Спасибо, – прошептала я, взяв платок и сделав шаг назад. Уперлась спиной в столешницу, шумно вздохнув.

– Обычно я такого не говорю, но может… – он озадачился. – Мне научить тебя держать удар?

– Что?

– В мире больших денег, слишком много уродов, тут надо либо острым каблуком заряжать между ног, либо кулаком по морде. – И вроде говорил он это с легкой иронией, а мне сделалось дурно. Федор оказался человеком, от которого придется обороняться. Которого я по идее должна остерегаться. Если он один раз не посмотрел ни на что и ударил меня, то вполне может сделать это снова.

– Ладно, думаю на сегодня хватит, – Троцкий не дождался моего ответа. Он снял с себя пиджак и вдруг накинул на мои плечи. Такой вроде бы банальный жест, но от него мне стало приятно. Вернее не так, совсем не так. Я ощутила себя не брошенной домохозяйкой, которая нужна была только в момент чистой одежды, завтраков, обедов или ужинов. А женщиной. Настоящей. Той, о которой мужчинам принято заботится. Подставлять свое надежное плечо. От этого ощущения внизу живота пробежалась томительная волна дрожи.

– А как же деловые переговоры? – я отвела взгляд, стараясь, не обращать внимание на внутренний раздрай.

– Сегодня все обсуждают тебя и меня, какие уж тут могут быть переговоры? Нам этого хватит, – удовлетворенно кивнул Глеб. Я провела рукой вдоль воротника его пиджака, вдохнув приятный аромат мужского терпкого парфюма. От него исходил запах бергамота с цедрой апельсина. Мой любимый. Именно такой я каждый раз дарила Федору, хотя он редко пользовался духами.

– Вы ведь… – сглотнув, я посмотрела Троцкому прямо в глаза цвета золота. В них не было ни грамму страха, только уверенность в себе, даже если мир содрогнется. – Не просто так затеяли эту игру?

– Давай уже на “ты”, Ксюша? – его губ коснулась улыбка. Глеб вытащил из кармана серебряный блочок зажигалки и несколько раз чикнул ей, позволяя огню вырваться наружу. Я завороженно смотрела на маленькие струйки пламени, думая о своем, о прошлом, настоящем, но почему-то не о будущем. Оно мне сейчас казалось слишком смутным и неопределенным.

– Тогда, если вы… то есть ты не против, я бы поехала домой.

– Пошли, отвезу тебя, – кивнул Троцкий.

Я дотронулась до щеки, провела костяшками пальцев вдоль скулы, затем вдохнула и пошла за Глебом. Никто не должен увидеть во мне слабую женщину, со страхом в глазах. А он был. Может и не такой яркий, как некоторое время назад, но вполне себе очевидный.

В зале к нам подошли несколько гостей, я натянула на лицо улыбку, однако в коленях испытывала дрожь. И Троцкий, видимо заметив мое смятение, подставил локоть. Я с благодарностью обхватила его руку. Рядом с ним мне было на удивление довольно спокойно. Словно мы знакомы целую вечность, и вообще гораздо ближе, чем были с Федором.

Остаток вечера, а это заняло не больше сорока минут, Федора мы не видели, как и его Соню.

***

В понедельник Глеб был весь день в разъездах. Он вообще часто с кем-то встречался, вел переговоры, а еще я заметила, что Троцкий любил читать. У него в офисе стояла целая книжная полка не только по бизнес литературе, но и обычная классика.

Поручения он мне раздавал сегодня по телефону, сам же занимался делами. Но и я не скучала, то спустилась в отдел, где сидели чертежники, то заглянула в бухгалтерию, то в отдел продаж. Фирма была огромной, сотрудников работало прилично, и все они, из того, что я успевала слышать, относились к Глебу с уважением.

Как-то раз, я даже стала свидетелем разговора в коридоре, народ еще не знал, что у Троцкого новая помощница, так вот двое мужчин обсуждали Глеба. Одному он помог с операцией, другому устроить сына в какую-то крутую коммерческую школу. Федор, в этом плане, мало интересовался жизнью сотрудников. Он считал, что платит им достойную зарплату, а кого не устраивает, выход там. Полагаю на этом фоне у него и была большая текучка.

Закончив с делами ближе к шести вечера, я никакой вернулась домой. Сходила в душ, приготовила себе салат и уже думала сесть поужинать, как в дверь позвонили. Подойдя к глазку, я обомлела, увидев на той стороне бывшего мужа.

И чем дольше я не открывала, тем настойчивее он звонил. А потом, видимо не выдержав, стал кулаком тарабанить в дверь. Сердце у меня глухо забилось, открывать не хотелось. И мозг еще сразу давай подкидывать картинки вчерашнего вечера, как Федор ударил меня, и как хотел сделать это второй раз.

– Ксения! – закричал Латыпов, да так громко, что наверное, весь подъезд слышал. – Немедленно открой. Нужно поговорить.

Выходить к нему, конечно, не планировала. Но благо на старых дверях была щеколда: небольшая цепочка, через которую даже руку толком не просунуть. И я, превозмогая страх, нацепила ее на крючок, и приоткрыла дверь.

— Ты мне так ничего и не расскажешь? — строго как-то произнесла Соня, разглядывая мужа в кровати. Она мазала руки кремом, разглядывая свой новенький маникюр.

— Ложись спать, Сонь.

— У тебя разбита губа, — напомнила она, хотя лучше бы просто промолчала.

— Я в ванну, не жди меня, — выскочив из спального ложа, Фёдор скрылся за дверью ванной комнаты.

Остаток вечера он предпочёл с молодой невестой не говорить. Был слишком зол, внутри его раздирало на части, отчего конкретно — сложно сказать. Сперва, когда он увидел Ксению, что-то скребнуло под ребром. Что-то такое острое, противное, как будто ревность. Хотя Фёдор за всю их сознательную жизнь жену ревновал разве что один раз, от силы.

Она вечно сидела дома, ни с кем особо не общалась, несмотря на то, что всегда выглядела хорошо, просто не молодела. Сейчас Фёдор отчётливо вспоминал, что не видел Ксению зачуханной. Лицо её было ухоженным, руки в порядке, одевалась, может быть, не так броско, как Соня, но при этом не походила на клушу.

Ну а чтобы ревновать, нужен же повод, какие-то левые мужики, Ксения же поводов никогда не давала. Она была честной, гордой и семейной. За это он на ней и женился. И вот так, чтобы та Ксения, с которой он прожил столько лет в браке, в один момент воткнула ему нож в спину — казалось абсурдом.

Он как увидел её в этом платье, помолодевшей и с улыбкой, да ещё и под руку с кем — с его злейшим врагом! В желудке, будто узел тугой стянул. Весь вечер Фёдор не мог толком сконцентрироваться ни на чём, только и делал, что как дурак поглядывал на бывшую жену, на то, как она смеётся, а потом и вовсе стала открыто танцевать с уродом Троцким. Словно нарочно, будто хотела задеть, позлить, показать себя.