– Слушай, ты завали ее и забей на все. Захочет дальше, будете расслабляться, а нет, так пошла она лесом к своему бывшему.

Я озадаченно вздохнул, но ничего не ответил. Хотя вариант был вполне рабочим. Может мне, в самом деле, нужно переспать с ней и отпустит? Иначе от противного чувства, что сжимало лианами горло, можно задохнуться.

А уже на следующий день, я понял, что поток ревности не просто не закончился, наоборот, он прибавился с новой силой. С той самой, с которой совладать мне оказалось тяжело.

Федор высадил нас напротив моего подъезда, обнял Аллу, а со мной скупо попрощался кивком. Вообще я уже привыкла, что между нами пропасть. Да, была семья, надежды, общие мечты. Но теперь ничего из этого нет. И даже сейчас, когда мы вроде ехали в одной машине, слушали всю ту же радиостанцию, которую обожал Федор, я не ощутила ностальгии. Удивительно, а ведь еще больше месяца назад мне казалось, что я каждый день буду погружаться во мрак разведенной женщины, которую отправили в утиль. Смаковать воспоминания, задаваться вопросом, где мы оступились, что сделали не так. На деле же… отпустило гораздо быстрее. Один удар по лицу – и я готова съесть таблетку, чтобы навсегда забыть прошлое, в котором был мой муж.

Мы с Федей обменялись взглядами, уставшими и какими-то опустошенными, и разошлись каждый в свою сторону.

На нужный этаж Алла практически забежала, так ей хотелось скорее в дом, тепла, возможно, просто ощутить состояние защиты. Она заказала пиццу, суши, и пошла в душ. А уже после, когда мы сидели на кухне, дочка вдруг решила пооткровенничать:

– Ты знаешь, мам, я такая глупая, – говорила она, жадно уминая куски с пиццей. А я вроде и слушала ее, сама же поглядывала нет-нет на телефон. Все никак из головы Глеб не шел, и под ребрами противно скребло. Неправильно я с ним поступила, даже толком ничего не сказала. Хотя если бы не он, то еще неизвестно чем бы ситуация с дочкой закончилась, так-то я очень обязана Глебу.

Да и в целом… Нравилось мне с ним находиться вместе. И от поцелуев его дух захватывал. Невольно я коснулась пальцами губ, и тут же смутилась этого. При дочке думать о порочном, что едва не произошло, показалось, совсем неправильным.

– Мам, – щелкнула перед моим лицом пальцами Алла, заставив очнуться от какого-то морока. – Слушай, я эту Соню на самом деле не люблю. Просто мне так нравился Андрей, что я… ну… думала, если буду на нее хоть чу-чуть походить, то… – помялась дочка, а затем захлебнула целый стакан газировки. – Я отцу скажу, правду. Что это она меня надоумила имидж сменить и вообще, – Алла поддалась вперед, став говорить тише, будто нас могли услышать. – Знаешь, как она кокетничает с мужиками? На днях с нашим физруком так улыбалась, мне аж не по себе сделалось. Он еще так типа случайно руки ее дотронулся, а она засмеялась.

– С физруком?

– Ну да, молодой который, Виктор Львович, ему же всего двадцать семь. Наши девчонки тоже поглядывают на Витю. Раньше я молчала, но больше не буду. Отец должен знать, может она ему вообще рога наставила, – делилась со мной Алла. И может раньше ее слова бы торкнули меня, отозвались чем-то болезненным или наоборот, огоньком надежды. Но теперь ничего – пусто. Мне было все равно.

А еще меня немного злило, что дочка так резко переключилась. То она на стороне отца, то на моей. Хотя, наверное, сегодняшний день дал ей пощечину, которая вернула в реальность. Заставила посмотреть на ситуацию иначе. Что ж… нет худа без добра, так получается?..

– Ну, – пожала я плечами. – Твой отец должен был понимать, что он далеко не Ален Делон, когда выбрал себе молодую девочку. Судьба все расставила по своим местам. Бумеранг никто не отменял.

– Мам, – заулыбалась воинственно дочь. – Все будет хорошо! Обещаю!

Я не особо уловила посыл ее слов, поэтому лишь молча кивнула.

Спать легли мы поздно, а утром я проснулась со стеклянными глазами. Кое-как пошла на кухню, сделала завтрак, отвыкла уже на двоих готовить. А после оставила дочке записку, сама же помчалась скорее на работу. Хотелось почему-то скорее увидеть Глеба.

**

В офисе, к моменту как я приехала, Троцкого еще не было. И я извилась, пока дождалась его: все бумажки перебрала, цветы полила, несколько раз спустилась в отдел продаж, передала им со вчерашнего дня поручения. Казалось, я успела переделать все, что можно, так долго тянулось время.

Правда, когда Глеб пришел, весь мой запал растерялся. Я даже банально не знала, как подступиться к нему, такой он был холодный, неприступный, чужой. Войдя в кабинет, Троцкий лишь сухо кивнул, потом же и вовсе раздавал поручения с непроницаемым выражением лица. Я пыталась завести разговор, но все мои попытки прерывались либо звонками, либо моей нерешительностью. И я такая сама себя раздражала, казалось, что может быть проще, подойти и поговорить. На деле же, оказалось сложно.

Странно было еще и то, что обычно Троцкий не выходил ко мне, вызывал через телефон. А тут постоянно появлялся с разными поручениями, но не смотрел на меня, только бумаги кидал на стол, так пренебрежительно при том, то выходил и раздраженным тоном говорил:

– Ну что там? Новости есть?

От такой его перемены я терялась, конечно. Непривычно все это было. Мы реально походили на обычных босса и его секретаря. Так-то Глеб и не должен был любезничать со мной, чисто деловая этика. Умом я понимала это, но не сердцем.

Под вечер, предел моего терпения и понимания подошел к концу, плюс я собрала волю в кулак и без стука, нагло ворвалась к нему в кабинет. Остановилась напротив стола, сделала глубокий вдох и произнесла, теребя рукава рубашки:

– Глеб, мы можем поговорить?

– О чем? – не взглянув на меня, он кликал пальцами по клавиатуре ноутбука.

– Федор подвез меня с дочкой до квартиры, затем уехал, – выпалила на одном дыхании я, ожидая, да даже не знаю чего. Мне просто хотелось, чтобы Троцкий знал правду, чтобы не думал, что я предала его – вернулась к мужу. Этого никогда не будет. Федор для меня – пройденная страница. Однако нас навсегда связала Алла, хотим мы того или нет, общаться все равно придется.

Глеб поднял на меня глаза, впервые за весь день его взгляд сделался более мягким. Затем он вообще подорвался со своего стула и вмиг оказался передо мной. Я сглотнула, повернулась спиной к его столу, сделав шаг назад, пока не уперлась бедрами о снование столешницы. В воздухе что-то заискрило, будто выкачивая кислород, отчего сделалось тяжело дышать. И вот уже сердце у меня забилось быстрее, а взгляд Глеба показался каким-то опьяненным, обжигающим.

– Буду честен, – сказал он вдруг, опираясь руками о стол по обе стороны от меня. – Ты мне нравишься, хотя это, итак, понятно. Поэтому либо уходи сейчас, либо второго шанса я тебе не дам, Ксюша.

Уходить мне не хотелось. Я вообще рядом с Глебом себя будто живой почувствовала, жизнь красками заиграла. Несколько секунд, я еще терзалась в сомнениях, а потом … Может, это было глупо, конечно, но я закрыла глаза, махнув на все рукой. Будь что будет.

Троцкий долго ждать не заставил: он как смерч накинулся на мои губы в диком, непристойном поцелуе. Толкался языком в мой рот, жадно сминал губы, то кусая их, то наоборот нежно лаская. Низ живота стянуло тугими узлами, я извилась дугой под натиском Глеба, и он не выдержав страсти, что нас одолевала, подхватил меня под бедра, усадив на стол.

Его ладонь держала мой затылок так, словно мы были недостаточно близки, и надо было впиваться в мягкие губы еще и еще ближе. Что-то дикое происходило между нами, что-то такое, чего я никогда не испытывала. Пуговицы на моей блузке за секунду расстегнулись, а какая-то вроде с треском отлетела на пол.

И вот уже лямка бюстгальтера соскользнула, позволяя мужской руке проникнуть под чашечку лифчика. А уж когда Глеб стал сминать мою грудь, я не сдержалась, громко простонала, впившись ногтями в его волосы. Троцкий оторвался от моих губ и начал жадно целовать мою грудь, издавая какие-то чертовски пошлые звуки, от которых мои щеки стыдливо вспыхивали.